Онлайн книга «Кружевные закаты»
|
А еще противные жесткие правила в одежде и необходимость застегиваться на все пуговицы и ежедневно по половине часа обряжаться в этом маскарадный костюм… Вот крестьянкам хорошо – сарафан – и вперед! Хотя… красиво порой до безобразия. Если еще причесаться, чтобы волосы, блестя, укладывались в пушистую просвечивающуюся на солнце массу. В тени пушистых елей Янина отвлекалась ото всего, ей было так сладостно-спокойно здесь… Уехать, сбежать на почтовых, а дальше куда угодно, хоть в гувернантки! Больше ни ее, ни его не видеть… Они стоят друг друга. И Мучают друг друга по праву! Не бывает, что в чете кто-то виновен больше, кто-то деспот, а кто-то жертва… Да, жертва тоже повинна, что неспособна заставить относиться к себе, как подобает… Что провоцирует властолюбца, частенько сама не понимая этого. Все в мире не просто так… Осеяный цветами ручей обволакивал Янину издалека своей нежной сыростью. Что-то опасное в Николае в ту поездку на охоту врезалось в разум Янине и не давало ей возможности даже дышать спокойно. — Дом с двумя дверьми легче обокрасть… С двумя любовниками легче быть уязвимой, поскольку и тот и другой в некой мере имеют ключ к тайнам твоего сердца, – сказала как-то Яня Анне. Почему она именно теперь вспомнила это? Ее охватило блаженное облагороженное состояние пожирающей мысли дремоты. Думы, воспоминания, мечты и впечатления проносились как будто мимо нее, слегка только задевая. И она полу грезила, полу спала над песком, въедающимся в волосы. На улице было душно, как после приема насыщенной ванны. Паутинки нежно облепляли ее щеки. Предсумеречная судорога разбудила ее. Янине причудилось, что теребящий шторы вечер сочной сыростью врывался в весеннюю комнату ее желаний. Заполнявший щеки до краев румянец от волнения и томления, вторгающихся в ее разум, уступил место ночной бледности и блеску глаз в неизмеримой бездне синевы. Янина поднялась с травы, чтобы не застудить спину, и сосредоточенно и даже с болью будто смотрела на звезды, силясь осознать пустоту и загадку их бездны. Когда она возвратилась домой, обеспокоенный Николай поймал ее рукав и провел в уединенную библиотеку, где пахло так любимой книголюбами книжной пылью и царил полумрак. В комнате сидел чумазый испуганный мальчик, со страхом спрашивающий себя, зачем его привели в эту темницу. Янина, приятно взволнованная тем, что Литвинов желает остаться с ней наедине, разочарованно и с накипающим раздражением воззрилась на мальчика. — Расскажи госпоже то, что поведал мне слово в слово. — Бегу я, значится, к усадьбе Абрамовской, там приятель мой Ванька в подмастерьях кузнеца. Через поле путь мой держался… Чем ближе к дому господскому, тем чувствую – плохо дело, нечисто. Крики какие-то, толкотня, топот ног, плач, лай псиный. Ветра, поди, не было… Смекнул я, что дело нечистое, и в кустах схоронился. Так и дополз до самой-то усадьбы. И что увидал, грехи мои тяжкие! Подле дома толпа людская, кто в лаптях, кто и босиком. Мужичье с вилами да лопатами. Все стенают да орут. Значится, барина требуют. А барин-то и не выходит, в окнах света нет. Тут один и орет: «Сжечь паскуду!» Тут волнение такое по толпе пошло, бородачи переглядываться начали, браниться. Не долго они думали, окна поразбивали да сено невесть откуда понатаскивали. Ну и начал дом полыхать… А они все радостные сделались, стоят-посмеиваются. Я не шелохнувшись сижу – смекнул, что и меня под горячую руку на тот свет могут спровадить. Тут крик невесть откуда: «Нашел подлеца!». Вижу – тащут барина ихнего в камзоле да при параде. А тот, кто ведет его, орет на всю округу: «Из кареты вынул!» Его-то прислуга, поди, за него не стояла, так ему одному отдуваться пришлось. Семьи-то у него не было. И тут… – мальчик перевел дух и покачал головой, – страшное началось… Схватило его мужичье, да и давай молотить кто по чем зря. А тот и шелохнуться на может, только скрючился аки замерзает. Тут один бородач здоровенный толпу локтями распихал, подбирается к помещику евоному. И громовым голосом говорит ему прямо в лицо: «Ты ж обещал, что Тимофея и братьев его на каторгу не сошлют, что не донесешь на них, паскуда! Так слово твое яйца выеденного не стоит, брыдлый ты человек!» И со всей силы как даст ему кулачищем в морду! У того так челюсть и хрустнула… |