Книга Кружевные закаты, страница 116 – Светлана Нина

Совсем как прелестная радушная хозяйка и благодарная жена. Дмитрий, не ожидая копошения в груди при виде былого своего увлечения, не мог не признать, что похорошела она еще более со времени их последнего свидания, когда молчала так, словно хотела разрезать внутренним несогласием с происходящим то ли его, то ли себя. Правда, была Анна Литвинова чересчур бледна, ну да мало какие хвори приключаются с женщинами. У них вся жизнь соткана из проблем.

— Кузина! – вскричал Мартынов и первый отважился обнять Анну, не высказавшую особенного восторга по этому поводу.

— Наконец-то, Аня, только тебя ждем, – подал голос Николай и удостоился лишь слабой быстро затухшей улыбки.

— Вот, жена моя, Ирина Андреевна. Прошу любить и жаловать.

— Много наслышана, – вновь едва заметно, точно ей жаль было распыляться на подобные пустяки, отвечала Анна. – Как здесь пахнет деревом! – продолжала она же, поведя прекрасно убранной головой и останавливая взгляд на Дмитрии.

Он и не пытался скрыть удивления. Что стало с его молчаливой милой Анной, смотревшей на него, как на божество? Неужто брак так изменил ее? Жена его, особа очень привлекательная, умеющая следить за собой и производить впечатление, увлекла его так же, как в свое время несчастливая кузина, а, быть может, даже более. Но она и не думала сдаваться под его напором, а слухи о ее солидном капитале быстро вскружили Дмитрию голову не меньше, чем ее ротик цвета вишен. Не будь этого важного, важнейшего фактора, Дмитрий, вполне возможно, быстро утешился бы и перевел свое внимание на рыбешку помельче. Но Ефросинья Петровна вдруг перестала составлять икебану и обратила, наконец, внимание на женское окружение своего мальчика. То, что она увидела в будущей невестке, весьма польстило почтенной даме, и Дмитрий оказался женат через каких-нибудь полгода после исчезновения из поля его зрения Анны.

Никто не знал, как кузина отреагировала на это известие, потому то тогда еще она всеми силами старалась (или так ей казалось) стать ближе к своему Николаю. Но чем дальше уходило время, чем нежнее он вел себя с ней в самые обыкновенные и в особенности интимные минуты, тем острее она чувствовала, что что-то не так. Не в окружающей действительности, а в ней самой. И сознание того, что она не может научиться жить с лучшим мужем, который только мог быть у нее, наполняло ее душу особой горечью – горечью оттого, что госпожа Литвинова не могла исправить себя. Поначалу она казнила себя, затем угрызения совести сменились удивлением, отчего Николай начал держаться более холодно, чем это было вначале. Ей жаль было разочаровывать этого бесспорно достойного человека, но говорить об этом с ним было выше ее сил. Она до сих пор испытывала к мужчинам в большей мере страх и неловкость. Однако неловкости этой не становилось меньше даже тогда, когда они ночевали в одной комнате. Литвинов был так нежен, так чуток, прикасался к ней, как к иконе, восхищенно разглядывал ее тело, мерцающее от отблеска свечей и никогда не приближался к ней, если она того не хотела. Возможно, эта чуткость и сыграла в ее отношении к Николаю роковую роль, ибо ей легко было уважать и поддерживать его, когда он спорил с мужчинами или саркастически улыбался какой-нибудь ерунде, озвученной женщинами. Но подобное с собой обращение она вынести не могла, потому что тот, первый, уже переломал ее представление о нормальных человеческих отношениях. Он брал – и ничего не отдавал взамен, не требуя от Анны больше, чем лишь основу. Дмитрий не приникал ни к ее разуму, ни к душе, не старался стать для нее близким и родным… Парадокс заключался в том, что Анна не могла уважать Николая именно за такое бережное отношение к ее чувствам и телу. Дмитрий же делал с ней что хотел, и, несмотря на слезы, она продолжала вести зарожденную им игру, не понимая, что в самой глубине души ей начинает нравиться послевкусие, наступающее за слезами. Весьма пикантное чувство и щекочущие воспоминания. Трогающие, кусающие, стыдящие, но более живые, чем эта размеренная жизнь. Конечно, дело было не в отсутствии развлечений – дай она только повод, и Николай с радостью вывез бы ее на люди. Но она не хотела, пусть и понимала, что от этого ей действительно может стать лучше.