Книга Однажды, в давние времена…, страница 68 – Сиратори Каору

— Только вижу я, не просто так ты ко мне заглянула, — с добродушной хитринкой в глазах взглянула она на Катю, когда они уселись за стол. — Случилось у тебя что? Ну, рассказывай, золотко.

— Да уж случилось, тётя Люба… Ох, случилось…

— Нашла себе кого-то? — догадалось та.

— Нашла… — подтвердила, вздохнув, гостья.

— Ну а чего ж смурная такая? Радость же. На курорте познакомились?

— Нет… Или да…

— Странно ты как-то говоришь. Ну да ладно, что за беда-то у тебя? Нешто женатый оказался, стервец?

— Да нет, совсем не то. Не женатый он… Хуже.

— А куда ж тут хуже-то может быть? Иль судимый? — она хлопнула себя ладонями по бокам. — На поселении?

— Да нет же, нет. Всё у него в порядке. Молодой только слишком.

— Ну, молодой — не старый. Ты ведь и сама-то — девчушка совсем. Для тебя шибко молодого, это ещё поискать надо. Так сколько ж годков сорванцу этому стукнуло?

— Семнадцать… В сентябре будет.

— Семнадцать… — Выглядела тётя Люба не сказать чтоб шокированной, но сильно озадаченной. — Как же это тебя угораздило-то, солнышко моё?.. — И, подумав немного, философски закончила: — Ну уж, что сталось, то сталось. Стало быть.

— Только это ещё не всё… — опять вздохнула Катя.

— А что ж ещё-то?

— Да ученик он мой. В десятый класс перешёл.

На это Любовь Саввична не нашлась сразу, что сказать, и лишь покачала в задумчивости головой.

— Ну, что сталось, то сталось… — повторила она наконец. — Скажи только, любишь его?

— Люблю…

— А он тебя?

— Тоже…

— Ну так, значит, и хорошо всё. Главное, чтоб любовь была. И не упустить её. А я помолюсь о вас нынче. И на пречистую свечку богородице поставлю. Знаешь, как говорят: пришла пречистая — сватов несёт нечистая… Погоди-погоди… Да ты ж родилась на пречистую! Лучшего знамения и не придумаешь.

— Ой, тётя Люба, — Катя махнула на неё рукой и рассмеялась, — за нас свечки без толку ставить: мы ж комсомольцы оба.

— А это не важно. Бог, он всех любит, а вас, может, ещё и поболе — потому как заблудшие. Я ведь тоже когда-то комсомолкой была, да ещё какой! Ну, я тебе рассказывала… Но не за тем ведь ты пришла, чтобы совета у тёти Любы спросить. Всё ты уже сама решила. Водить его к себе не можешь — так?

— Так, — вид у Кати был как у признающей вину, но не раскаявшейся грешницы.

— Ну и правильно, что пришла. Учти только, это ненадолго совсем, до заезда. В начале года у меня не то что комнат, раскладушек свободных нет. А заезд у меня… — она взяла с комода карманный календарик и надела очки, — в понедельник, двадцать пятого. И белья у меня сейчас нету — это уж ты сама.

— Ой, спасибо, тёть Люб, огромное-преогромное, — Катя вскочила и обняла её за шею. И немного лицемерно побеспокоилась: — А вам за это точно ничего не будет?

— Да что мне может быть, какой за мной надзор? А в декабре ж и вообще на пенсию выхожу.

— Как, на пенсию? Вам же ещё — сколько — пятьдесят всего только будет? Я ничего не путаю?

— Ох, а ты ж не знаешь ещё! Вот на днях только письмо пришло, инвалидность мне оформили, по ранению. К тридцатилетию-то комсомольцы ваши всех ветеранов проведали, и в стенгазете на Девятое про меня заметка была. «Забытые герои» — во как! Так после неё сам Ефим Сидорыч за меня в обком ходил требовать, кулаком по столу стукнул. Может даже, сказал, медаль мне дадут, но это, предупредил, не гарантировано.