Книга Стальное сердце, страница 98 – Кэролайн Ли

Пытаюсь встать, однако ноги не слушаются.

Майор стоит напротив, заложив руки за спину, и смотрит на меня задумчиво.

— Констанс, да?

Я киваю, в горле комок.

— Кажется, мы не знакомы, Констанс. Но у вас большие неприятности.

— Я сама виновата, – шепчу я.

— Это я уже слышал. – Майор садится подле меня на корточки, заглядывает мне в лицо. В его темно-серых глазах видна усталость. Лицо землистое, одутловатое. В этот миг он кажется стариком. Есть ли у него дети – или внуки? Сажает он их на колени, читает им вслух? И как ему спится ночами, когда пленные заперты в карцере – и моя сестра тоже?

— Это все я затеяла, – твержу я в отчаянии. Может быть, если он мне поверит, то отпустит ее?

— Старая песня. – Почесав голову, он садится на пол, не спуская с меня глаз. – Расскажете, как все было?

— Я… я ничего не помню.

— Что ж, – в его улыбке сквозит теплота, – раз не помните, почему же вы так уверены, что это вы все затеяли?

— Просто знаю, и все. Только многого не помню.

Майор наклоняется ближе:

— А что же вы помните?

Волны. Крики. Скалы. Труп. Ужас.

Сейчас все это кажется сном, будто подернуто дымкой. Чем упорнее пытаюсь вспомнить, тем дальше ускользают воспоминания. Утекают, словно вода сквозь пальцы.

Сижу, сцепив на коленях руки, разглядываю сбитые костяшки.

— Помню, как пыталась выплыть, – говорю я. – И больше ничего, до той минуты, когда меня сюда привели.

Майор со вздохом встает, вытирает ладони о брюки. Я жду, скорей бы он ушел, но он разглядывает убранство часовни и не знает, что я за ним наблюдаю. В эту минуту лицо у него изумленное, беззащитное, детское.

— Невероятно, – говорит он вполголоса. И, взглянув на меня, прибавляет строго: – Вчера вы пережили трагедию. Надо постараться все вспомнить.

Он выходит, хлопнув дверью, и слышно, как лязгает задвижка. Снаружи доносится его голос и еще один, мужской, потом удаляющиеся шаги; полоску света, что льется в щель, накрывает чья-то тень.

Меня заперли, а у входа поставили часового.

Бледные лучи солнца пробились в окно, и по стене напротив ползет тусклый квадрат света. Он выхватывает из тени узорную алтарную решетку, нарисованных птиц. Я вспоминаю, как все это расписывал Чезаре. Думаю о его товарищах, это они красили плитки у меня за спиной. Где они сейчас – еще здесь, на острове?

Подбираюсь к двери, заглядываю в щелку рядом с одной из дверных петель. Если зажмурить один глаз, можно различить склон холма, а на нем, размытым пятном, лагерь – или это просто игра света и тени?

Представляю, как пленные покидают наш остров: грузятся на корабль и, обойдя барьеры, минуют опасное течение, которое все сносит в сторону. В мыслях я не даю кораблю зайти в Уэльс. Пусть он идет дальше, на юг, обогнет Францию, Испанию и через узкий пролив Гибралтар выйдет в Средиземное море. Пусть он доставит итальянцев на родину в добром здравии. В мыслях я поднимаю из руин их дома и храмы, воскрешаю из мертвых их близких. Пусть они сойдут на берег и сильными руками обнимут своих матерей. Пусть баюкают детей, целуют их в лоб и рассказывают им на ночь сказки о затерянном северном острове, где обитают в морской пучине диковинные существа.

Просыпаюсь, лежа щекой на холодном кафеле, головой к двери, и свет, что льется в щелку, стал иным – ярким, слепящим. Видно, время близится к полудню.