Онлайн книга «Полынь – сухие слёзы»
|
— Да ты хоть словечко скажи, Савушка, мы и сами за той паскудой поглядим… — Вон пошли! – отрезал Савка, недобро блеснув глазом, и бабы, толкаясь, вывалили за порог, под свет тонкого, едва родившегося месяца. — Знает, кромешник, как есть знает ведьму, – горестно сказала Фёкла, когда бабы шли по дороге к полям. – Только, поди, в сговоре с ней, открывать нам не хочет. — Ему-то что за навар колдунью покрывать? – резонно возразила Матрёна. — Так, знать, сильна, подлая… Он и сам баит – опасаюсь, мол… — Это наш-то Савка опасается! – фыркнула тётка Лукерья. – Сроду никого не боялся, даже Упырихи, потому – человек вольный! Едино что только Шадрихи… – Тётка вдруг умолкла на полуслове, выпучив глаза. Остальные бабы, остановившись посреди дороги, переглянулись. Воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь дальним рокотом грома за лесом. — Как хотите, бабы, нипочём не поверю, – решительно сказала Матрёна Силина. – Я Шадриху всю жисть знаю, отродясь за ней таких паскудных штук не водилось. Мою Васёнку она от глотошной лечила и вылечила – едиными травками и молитвой! И отец Никодим с ней дружбу водит, а нешто духовное лицо стало б с ведьмой разумные разговоры весть? Нет, бабы, ну вас к богу, эдак до греха додуматься можно! И не говорите мне, слушать не стану! – замахала она руками на зашумевших было баб. – Сами не знаете, что за чепуху несёте, грех вам, курицы безголовые! — Да пожди ты, Матрёна Парамоновна, нам напраслину возводить тоже незачем, – осторожно начала было Фёкла. – Да ведь сама знаешь, кто, кроме Шадрихи, у нас в округе Савки сильней? Кого он боится? Да не у твоего ли Трофимки на свадьбе Шадриха его об пол ринула? — Молитвою ринула и Божьим словом! – отрезала Матрёна. — Божьим словом, поди ты! – рассердилась Фёкла. – Мы-то с тобой, поди, хоть языки на молитве сломаем, а толку от наших молитв – комар наклал! Прости меня господь, но коли б молитва таку силу имела, – сидели бы мы сейчас со ржицей и пашеничкой! Так что сама же… Но Матрёна Силина не стала слушать. С ожесточением махнула на баб рукой и, вымолвив: «Тьфу, безбожницы, срамно и слушать вас!» – быстро зашагала к селу. Остальные же бабы ещё долго стояли на дороге, взволнованно споря и размахивая руками. А ночью снова грянула гроза. Снова бил в окна крупный град, стучал по земле, рассыпался по крышам ледяным крошевом, и от этих мелких, дробных звуков останавливались сердца у крестьян. Едва рассвело, всё село уже было на ногах. Рожь полегла повсюду, было сильно побито и жито. Помчались на дальние барские поля – те стояли нетронутые. По селу поползли шепотки: тихие, недобрые. Девки и бабы носились из дома в дом, негромко переговаривались, работая в поле, шептались через заборы. И как-то понемногу получалось так, что имя Устиньи Шадриной всплывало в бабьих пересудах всё чаще и чаще. Разом вспомнили всё: и её нелюдимость, и нежелание ходить на посиделки, и нешуточные драки с парнями, и даже то, что грибы-ягоды для барского оброка она собирала врозь с другими девками, не показывая своих тайных мест. Припомнили и Силиных, Антипа и Ефима, которые оба, «как чёртовой верёвкой притянутые», бродят за ней уже три года. Помянули и то, что две недели назад в Рассохине от Устькиного лечения умерла девочка. — Её, холеру, Устьку-то, и не звал никто тогда, за бабкой ейной послано было! – цедила сквозь зубы Акулина в кружке заворожённо слушавших её девок. – Так эта игоша середь ночи на взмыленном коне примчалась, сама без зова в избу сунулась! Траву свою поганую в котёл покидала, пошептала-покружила, а наутро и отлетела душа безвинная! |