Книга Полынь – сухие слёзы, страница 150 – Анастасия Дробина

— Неужто Устиньино?! – поразилась Акулина. Савка осторожно умолк, соображая, не лишку ли хватил, но Акулина всплеснула руками.

— И верно ведь! Савелий Трифоныч! Да ведь она же, проклятая, и коров сдаивала всё лето! Таньке-то, дуре, голову заморочить долго ли?! Ишь, святую из себя корчила, «для робят», мол… А сама доила и доила! И непогодь, говоришь, она наслала?!

— Истинно! – кивнул Савка, почти ничего не понявший из Акулининой тирады, но сохранявший на всякий случай торжественно-печальное выражение лица. – Погоди, она ещё и не то устроит! В годы женские входит, ведьминой силы прибавляется! И мне с ней тягаться, девонька, не с руки. Пождите, православные, она ещё вам такую жизню устроит – взвоете!

— Да что ж это… – простонала Акулина, без сил опускаясь на лавку. – Да что ж это, Савелий Трифоныч, за беззаконие… Коль уж Антипа моего увела, так то хоть понять можно, на сытое житьё захотелось… Но Ефимка-то ей на что сдался?! Ведь отродясь они друг на друга не смотрели, а она его у Таньки из-под самого носа!.. На что ей, проклятущей, оба сразу-то?! Да нешто управы на неё, нечистую, не сыщется?! Помоги, Савелий Трифоныч, всё, что есть, тебе отдам, – помоги-и-и… – И, повалившись головой на стол, она зарыдала.

Савка молчал, но глаз его из-под спутанной гривы волос горел исступлённо, яростно.

— Помочь-то можно… – негромко сказал он, когда Акулинины рыдания попритихли. – Отчего ж не помочь, когда дело нужное. Только тяжко это будет. И помощь твоя, девка, понадобится. Поклянись, что слухать меня станешь, что бы ни велел!

— Я согласная, Савелий Трифоныч, – хрипло, решительно сказала Акулина, поднимая со столешницы залитое слезами лицо. – Всё, что ни скажешь, – всё сделаю. Весь свой сундук с холстом да тканым тебе отволоку – изведи ты её только, змеюку!

Туча с градом пришла в ночь перед праздником Ильи-пророка. Как раз накануне отец Никодим отслужил молебен в церкви, прося благодатной погоды для жатвы, крестьяне с иконами в руках крестным ходом обошли все поля, с надеждой поднимая головы к чистому, ясному небу и отчаянно, без слов, надеясь: повезёт… Всё оказалось напрасным: ночью ударил гром, крупные тяжкие градины полетели на несжатые поля, посекли склонившуюся до земли рожь, переломали хрупкие стебли… Наутро над Болотеевым стоял вой: почти весь хлеб был безнадёжно загублен, нетронутыми оставалось лишь несколько окраинных дальних полос, куда не дошла гроза. Сжать их нужно было любой ценой как можно скорее.

Теперь согнутые фигуры с серпами темнели при мертвенном свете месяца в полях от зари до зари: крестьяне лихорадочно жали на своих полосах. А, едва светлел лес и из-за него неумолимо начинало подниматься розовое сияние, на холме уже появлялся ненавистный тарантас Упырихи, и сама она, в окружении своей охраны, выходила на дорогу. Крестьяне, не успевшие заснуть ни на минуту, нехотя оставляли свои недожатые полосы и сонными кучками, спотыкаясь, как осенние мухи, брели к барским полям. Мимо Упырихи проходили с поклонами, а она, прямая и сухая, как палка, с выцветшими, блёклыми глазами, даже не наклоняла в ответ головы. И не замечала тяжёлых, усталых, полных горечи и ненависти взглядов у себя за спиной, не слышала чуть заметного движения почернелых, потрескавшихся губ: «Проклятая…» С утра до ночи, неутомимая, она простаивала на работах. С десяток человек избили на конюшне за то, что, на взгляд управляющей, они с недостаточным рвением трудились на барском поле. Двух молодых парней Упыриха подвела не в очередь под красную шапку: после того как обнаружила их вечером храпящими в меже. Ни рыдания матерей и жён, ни клятвы самих ребят в том, что они свалились против своей воли после того, как три ночи подряд не сомкнули глаз в поле, не помогли.