Книга Полынь – сухие слёзы, страница 156 – Анастасия Дробина

На другой день было тепло, душно, смурно. Гроза так и не разразилась, тёмные тучи до вечера бродили над полями, не роняя дождя. Работы на барских полях были закончены, когда солнце упало в тучи и застряло в них тревожным красным клином. Упыриха лично обошла сжатое поле, сосчитала все снопы, распорядилась насчёт завтрашних работ, переговорила со старостой и уехала в имение. Измотанные, едва стоящие на ногах бабы добрели до края поля и долго, жадно тянули ещё тёплую, нагретую за день воду из вёдер, принесённых детьми, хрустели тощими огурцами. Поле затягивало туманом – белым, дымящимся. Лес уже скрылся в нём наполовину. Между тучами проглянул и снова скрылся тонкий, розоватый – к дождю – месяц. С реки трубно ухнула выпь, в поле монотонно трещали ночные кузнечики.

— Рази поспать малость, бабы, а? – умоляюще сказала Лукерья, опрокидываясь навзничь на охапку снопов и тяжко, глубоко вздыхая. – Ни капли силушки уж нет, боюсь – не подымуся…

— Неча, – строго сказала Марья, стоя и пристально вглядываясь в скрытую туманом дорогу. – Фёкла, да верно ли твоя Акулька поняла всё?

— А то нет! – невнятно, не отрываясь от края ведра, отозвалась Фёкла. – Небось, Марья Тимофеевна, будет сей минут.

Она не ошиблась: месяц не успел ещё подняться высоко над лесом, когда из тумана вынырнула тяжело дышавшая Акулина.

— Ну? Что? Куда ведьма делась? – обступили её бабы.

— Пошли с матерью свою полосу дожинать! – выпалила, держась за грудь, Акулина. Её тёмные, недобрые глаза мутно блестели в сумерках. – И устаток её, проклятущую, не взял! Взяла себе серп – и пошла, будто весь день не жала, а на перине валялась! Добрые люди спину разогнуть не могут, а этой проклятой хоть бы что!

— Худо, бабы, – озабоченно заявила Лукерья. – Коли они возле леса жнут, так Устьке ничего не стоит в лису аль волчицу перекинуться да в лес и брызнуть. Как мы её там словим?

— Словим! – уверенно пообещала Фёкла. – Меня Савелий Трифоныч особым словам научил, знаю уж, что делать!

Бабы уважительно и опасливо покосились на подбоченившуюся Фёклу, переглянулись.

— Ну, так идём, что ль, – решила Лукерья. – До полуночи успеть надо бы, в полночь ведьмы большую силу имут…

Бабы молча взяли серпы, кое-кто поднял палку, кто-то вытащил заранее подготовленные осиновые колья. Лукерья, повернувшись на восток, несколько раз размашисто перекрестилась, прочла «Да воскреснет бог». Бабы вторили ей приглушёнными, срывающимися голосами. Затем вереница женщин молча, одна за другой, скрылась в тумане. Никто из них не заметил, как из дальней межи поднялась и вновь быстро спряталась взъерошенная мальчишеская голова.

…Силины управились на своём поле у реки ещё до заката, но домой, посовещавшись, не поехали, порешив наутро встать пораньше, с божьей помощью дожать остатки и уехать на дальние полосы за Тришкино. Матрёна разостлала на снопах пестрядевые половики, растянула полог, запалила костерок, достала хлеба, крупы. Прокоп лежал рядом на охапке снопов, закинув руки за голову, молча следил за суетой жены. В тумане, невидимые, фыркали кони, выгнанные в ночное, слышался усталый, недовольный голос Антипа: «Балуй уже, бестолковый… Поди прочь, затеребил…»

— Айда купаться, что ль? – позвал его с берега Ефим.

— Рыжий-то, кажись, прихрамывает. Не глянулось тебе? – не ответив, озабоченно спросил Антип.