Онлайн книга «Мы были юны, мы любили»
|
— Эй, яхонтовая моя, ты меня слышала? Я ведь знаю, где эта выдрища живет! Сказать? Побежишь? Может быть, он как раз сейчас у нее, прямо из-под одеяла и выволочишь… Я и сопроводить могу! И помочь! — Молчи, ради бога, – послышался глухой голос. Фешка на всякий случай подождала еще немного, но Настя так не повернулась к ней. — Ну, как знаешь! – разочарованно протянула Фешка. Виртуозно задуманная пакость трещала по швам. – Ты, золотая, раз такая гордая, скоро без мужа останешься! Найдется на кобеля сучка, не беспокойся, найдется! А ты сиди, дожидайся невесть чего! Тьфу, каким местом вас только в городе думать учат! — Он мужик. Ему надо, – сухо, по-прежнему не оглядываясь, сказала Настя. – Ты что, милая, сама не цыганка, не понимаешь? Буду я еще по пустякам ноги бить… Фешка застыла с разинутым ртом. Затем, пожав плечами, пробормотала: «Ну, как знаешь, золотая, как лучше тебе…» – и выскользнула за порог. Настя подождала, пока за Фешкой закроется дверь, вытерла обширную лужу, натекшую с валенок незваной гостьи, оделась, накинула на голову шаль и выбежала из дома. Она ушла за церковь, за кладбище, на глухую окраину, где уже начиналась голая заснеженная степь, и там бродила до самых сумерек по протоптанной вдоль кладбища тропинке. Снег то припускал сильнее, то переставал. Низкое холодное небо нависло над городом и полем, с кладбища хрипло орали вороны, в церкви отзвонили к вечерней, сумерки стали густыми, темными… Настя, промерзшая так, что не гнулись пальцы и ноги не чувствовались в валенках, все надеялась: вот-вот она заплачет, сразу станет легче, и тогда можно возвращаться домой. Но слез не было, хоть убей. Только ныло сердце да стоял в горле горький, мешающий дышать комок. За спиной послышались шаги. Настя обернулась. К ней, пыхтя и кутаясь в пуховый платок, неторопливо приближалась старая Стеха. — Тьфу, собачья погода! – проворчала она, поравнявшись с Настей и доставая из-за пазухи трубку. – Еще и табак кончается! У тебя нету? — Нет… Стеха сердито крякнула, спрятала трубку, поправила сползающий платок. Глядя на Настю сощуренными глазами, поинтересовалась: — И долго ты тут прогуливаться собираешься, девочка? На дворе не лето, гляди – сама застудишься и дите заморозишь. — Откуда ты знаешь? – с испугом спросила Настя, невольно закрывая ладонью живот. Стеха слегка усмехнулась: — Четыре месяца есть? — Да, кажется… — У-у-у, лапушка какая ты у меня! – Стеха слегка похлопала Настю по животу. – Илья знает? — Нет еще… — Так ты скажи ему, скажи, девочка. Чего стесняться? Скоро всем видно будет. Глядишь, и шляться перестанет… И тут Настя не выдержала. Слезы хлынули так, что за минуту вымочили и лицо, и руки, и оба конца шали, а она все не могла успокоиться и плакала навзрыд перед старухой-цыганкой. Стеха не пыталась ее утешать, молча стояла рядом, поглядывала на темное, затягивающееся снежными тучами небо. Когда Настя наконец успокоилась, Стеха похлопала ее по руке. — У Фешки башка деревянная. Ты правильно сделала, что ее не послушала. Вот увидишь, скоро все само кончится. — Ка-а-ак же… Ко-ончится… – всхлипывая, Настя коснулась пальцем изуродованной щеки. – На кого я теперь похожа… Стеха воззрилась на нее с недоумением. — Чего?! Тю, а я ее за умную держала! Ты что, думаешь, Илья из-за твоих царапинок налево поскакал?! Да мужик – он и есть мужик, будь ты хоть икона ходячая, все равно на чужой двор свернет. Такими их бог замесил, и не нам перемешивать. Да мой Корча в молодые годы от меня – от меня! – и то гулял… |