Онлайн книга «Звезды над обрывом»
|
Отец из вежливости брал газету и принимался по складам, шевеля губами, читать вслух передовицу. Иногда, подвыпив, Фёдор приходил в гости к цыганам с баяном. Он пел лихие матросские частушки (при Патринке смущённо пропуская добрую половину слов), старинные русские романсы, в которых безбожно коверкал изысканно-непонятный текст, протяжные украинские песни… Слуха у бывшего моряка не было совершенно, но его это ничуть не смущало. Очень скоро Патринка переняла весь медведенковский репертуар, и по вечерам они с Фёдором вдвоём заливались так, что послушать их в комнату набивалась половина общежития. Патринку всерьёз звали в заводскую самодеятельность, но отец решительно запретил это. Однажды Патринка, услышав, как Медведенко тщетно пытается подобрать на баяне песню из картины «Путёвка в жизнь», не выдержала: — Не так же, дядя Федя! Не так, а вот как! – и уверенно запела: – Не ходи по льду, лёд провалится, Не люби вора, вор завалится… Песенка была совсем простой, и Патринка сама не заметила, что нащупывает голосом всё новые и новые вариации, делая незатейливую мелодию сложней и богаче. Фёдор молча и задумчиво нажимал вслед за её голосом кнопки инструмента. Затем ещё раз старательно проиграл получившееся. Недоверчиво покачал большой, курчавой головой. Медленно, с уважением выговорил: — Ой, дивчинка ж… Ты же форменный композытор! А батька твой – чурбан! Тебя же учить надо по-натуральному! Большим человеком можешь заделаться! Патринка лишь улыбнулась в ответ: весна уже была не за горами. Через две недели отец взял расчёт на заводе, и они уехали в Новочеркасск. Йошка страшно мучился без табора. По молчаливому уговору они никогда не говорили об этом в семье, но Патринка понимала, о чём думает отец, сидя вечером у огня и угрюмо глядя на мерцающие угли. Если бы только можно было вернуться, мучительно размышляла она. Отец снова работал бы с другими. Цыгане вместе брали бы большие заказы, привозили на телегах в табор листовую медь и железо, делали и лудили котлы, баки, жбаны… И вечерний воздух в таборе звенел бы от перестука молотков и молоточков! И пыхтели бы меха, и стонали наковальни, и сияющие котлы выстраивались бы в ряд, и так же, как котлы, сияли бы смуглые, белозубые лица цыган. И в каждой семье водились бы деньги, и они варили бы по вечерам паприкаш и готовили капусту с салом… И мать улыбалась бы, а с лица отца пропала бы эта вечная тоскливая, безнадёжная маска… Но о таком счастье можно было только мечтать. Однажды ночью Патринка (ей шёл уже тринадцатый год) проснулась от тихого голоса матери. Стояла поздняя осень, и в шатре было холодно даже под периной. Под рукой у Патринки, свернувшись тёплым ёжиком, сопела младшая сестрёнка. Снаружи, у огня, сидели родители. «Они приехали, Йошка. Я узнала сегодня на базаре. Они все приехали сюда! На Кубани стоят, один день проехать всего…» «Кто… стоит?» «Наши… Бретьяно и другие. Йошка, поедем к ним! Прошу тебя, поедем назад! Сколько можно мучиться, сил больше нет… Мы же цыгане – а посмотри, как мы живём! Ничего нет, счастья нет, жизни нет…» «И раньше не было, дура!» «Если бы ты только не оскорбил Бретьяно…» Мать умолкла на полуслове, не осмелившись закончить. Но тишина наступила такая, что Патринка отчётливо услышала, как трещат в костре головешки. |