Книга Звезды над обрывом, страница 101 – Анастасия Дробина

— Тут не в том дело, что легче, Антон Парменыч, – сдержанно пояснил Ибриш. Он уважал этого умного, усталого человека в потёртом френче, который искренне старался его понять. Но было очевидно: объяснить ничего не получится.

— Я здесь, в колонии, работал не хуже других, вы знаете. Работа – не грех. Но мне другое на роду написано. У меня дед воровал, прадед воровал, отец и братья отца. Мы – ТАКИЕ цыгане. Такими и помрём. Цыган не может без своей семьи. Если я у вас останусь, учиться поеду, в инженеры выйду, как Ольга Витольдовна говорит… я к своим уже не вернусь. И от тоски подохну, потому что цыгане без своих – не цыгане. Всё равно что руку или ногу самому себе отрезать. Простите. Не могу вам лучше объяснить.

— У тебя ведь есть родители? – помолчав, спросил Семёнов. – Мать, отец? Может быть, я напишу им?

— Спасибо за честь. Но Сим… мать испугается только. А отец… Нас ведь с ним на одном подоконнике взяли. Он сейчас в Сибири срок мотает. И если я в табор не вернусь, матери с малыми совсем трудно будет.

— Ибриш, ты понимаешь, что своими руками ломаешь себе жизнь?

Ибриш с минуту молчал. Затем медленно, обдумывая каждое слово, выговорил:

— Антон Парменыч… я, может, не особо умное сейчас скажу. Но жизнь по-разному сломать можно. Вором жить человек может: многие так живут. Не потому, что это хорошо или правильно, а только так уж сложилось. А без своей семьи ни вор, ни честный не проживёт. Если я от своего рода откажусь, моя жизнь не то что сломанной – по земле растёртой окажется. И я до самой смерти ни одного дня счастливым не буду. Ни на воле, ни в тюрьме. И я такого врагу последнему не пожелаю.

Наступила тишина.

— Что ж… Мне жаль, Беркулов. В самом деле жаль.

— И мне жаль, Антон Парменович, – искренне заверил Ибриш. – Вы меня простите. Я же понимаю, что вы полгода напрасно на меня убили. Но по-другому никак не могу.

Заведующий вытащил из ящика стола несколько кредиток, протянул их Ибришу. Тот покачал головой:

— Не возьму.

— Это не милостыня, Беркулов, – сердито сказал Семёнов. – Это твоя зарплата за март плюс премиальные. Купишь подарков матери и сёстрам. Жаль, мозгов тебе купить не удастся. Иначе бы я из Совета командиров вытряс сумму позначительней.

— Спасибо, – сдержанно поблагодарил Ибриш, пряча деньги.

— Когда думаешь уходить?

— Сейчас.

— Что ж, прощай. Если всё же передумаешь – возвращайся. Все будут рады.

Ибриш мягко улыбнулся – и по его улыбке заведующий колонии понял, что больше никогда не увидит этого парня.

Ибриш ушёл вечером того же дня, не оставшись даже на ужин. Парни из бригады сначала отказывались верить в его уход. Затем, поняв, что всё серьёзно, потемнели, сухо, сквозь зубы попрощались, не подав Ибришу руки, и, не обернувшись, ушли в столовую. Ибриш не обиделся: он понимал, что для этих ребят его уход – предательство. Гораздо сильнее его резануло расстроенное лицо библиотекарши Оли.

— Эх ты, Беркулов… Я думала – ты человек, а ты…

— А я – цыган, – без улыбки сказал он. Оля нахмурилась. Взяла у него из рук растрёпанного «Пятнадцатилетнего капитана», холодно кивнула и ушла в глубину библиотеки.

Проводить Ибриша за ворота колонии вышел один Наганов.

— Пацаны-то тебя не вздуют потом? – наполовину всерьёз спросил Ибриш.

— Да за что ж это, господи? – ухмыльнулся Мотька. – Ну, смотри, горе моё… Осторожней там, на волюшке. В другой раз ежели попадёшься – сядешь уж по-взрослому! Не сюда, а в лагерь!