Книга Звезды над обрывом, страница 100 – Анастасия Дробина

Дверь за математичкой захлопнулась. Ибриш обалдело уставился на заведующего.

— Насчёт Жюля Верна товарищ Кременецкая, конечно, погорячилась, – невозмутимо заметил Семёнов. – Но всё остальное – верно. Должен тебе сказать, что я с Ольгой Витольдовной знаком уже десять лет и ни разу не слышал, чтобы она о ком-то отзывалась таким образом. Ибриш, как ты намерен поступить?

Он молчал, глядя в потёртый паркетный пол. Думал о том, что собирался заговорить об этом недели через две, но… Стало быть, так Бог решил.

— Простите меня, Антон Парменович. Я ухожу из колонии. Думал попозже вам сказать, но коль уж так обернулось…

Некоторое время заведующий молчал. Ибриш видел: он не особенно удивлён.

— Уговаривать тебя, надо полагать, бессмысленно?

— Я не девка, чтоб меня уговаривать.

— Куда же ты пойдёшь?

— К своим вернусь, в табор. Я цыган, поймите. Меня мать ждёт, братишки, сестрёнки. Времена сейчас трудные.

— Снова будешь воровать?

Ибриш молчал.

— Послушай, Беркулов… Ты взрослый парень. Я не собираюсь на тебя давить. Но просто выслушать меня ты можешь?

— Конечно, Антон Парменович.

— Перво-наперво поверь – я не собираюсь держать тебя насильно. Да это ведь и невозможно!

Ибриш, соглашаясь, почти смущённо пожал плечами.

— Но посмотри, как сейчас начали жить люди. Сколько сейчас дорог, сколько возможностей для таких, как ты! Ты молод, умён, умеешь работать, многое хочешь знать. У тебя прекрасные мозги. Поверь, уж если это утверждает товарищ Кременецкая, – значит, так и есть! Неужели ты хочешь всю жизнь истратить на воровство и разбой? Чтобы тебя в конце концов застрелили на чьём-нибудь окне или разбили голову топором?

— Всё может быть, Антон Парменович, – снова согласился Ибриш.

— Вот ты говоришь, что – цыган. Но ведь и цыгане не все воры!

— Ваша правда – не все. Ещё и как не все!

— Стало быть – можно жить на свете и без этого?

— Другим цыганам – можно, нашим – нет.

— Кто это решил? Вы сами?

— Такой закон у нас.

— Ибриш, до революции по всей России законом было то, что богатые – хорошо живут, бедные – тяжело работают и мучаются. Советская власть этот закон отменила. Разве от этого стало хуже?

Он молчал.

— Ибриш, я мало знаю твой народ. Как-то не приходилось познакомиться ближе… Но, возможно, ты сможешь мне объяснить, почему нельзя отменить закон, из-за которого ты обязан прожить всю жизнь вором? Тебя могут убить из-за этого? Выгнать из семьи?

Ибриш постарался не улыбнуться.

— Нет… Никто не убьёт. И не прогонит никуда. Уважать не будут, вот и всё.

— В цыганском таборе уважают только воров?

Ибриш вздохнул, понимая, что перед ним стоит непосильная задача: объяснить чужому человеку то, что любому цыганскому мальчишке понятно с рождения. Как это сделать, он не знал.

К счастью, Семёнов не стал дожидаться ответа.

— Сейчас многие ваши отказываются даже кочевать! Повсюду цыган принимают в колхозы, дают дома, землю! Дети идут в школы! В Москве цыганский техникум открылся, театр есть! Стало быть, не так всё страшно?

— Я вам уж говорил, Антон Парменыч, – терпеливо сказал Ибриш. – Цыгане – разные. Есть те, кто всю жизнь работает. Есть, которые при конях всегда. Городские – те поют, пляшут за деньги. А мы, кишинёвцы, – вот такие. Нам по-другому нельзя.

— То есть, кишинёвским цыганам воровать лучше, чем работать? И сидеть годами в тюрьме легче, чем жить на свободе? Ей-богу, не знал, что Кишинёв – такой особенный город!