Книга Кружево Парижа, страница 96 – Джорджиа Кауфман

Я не могла ничего сказать, поэтому повернулась и пошла к лестнице, показав, чтобы он следовал за мной. На полпути я остановилась и повернулась к нему.

— Что такое «Хевра кадиша»?

— Это то, что мы делаем… евреи. Как похоронное бюро. «Святое братство». Мы для вас сделаем все.

Он поднялся на одну ступень.

— Все?

— Да, – ответил он и сделал еще шаг, мягко заставляя меня идти вперед.

Я поднималась, а он объяснял.

— Омоем, подготовим, оденем тело и положим в гроб.

— Это желание Шарля?

Я была поражена до глубины души. В нашей жизни ничего не было связано с его корнями, и все же он пожелал традиционные еврейские похороны. Он будто отгородился от меня, закрыл доступ к сути, к внутреннему миру.

— Да.

— Он никогда ничего не говорил.

Герр Хоффман не ответил, и мне стало еще грустнее. Мы остановились перед кроватью, где я оставила Шарля. Герр Хоффман кивнул и пробормотал молитву на незнакомом гортанном языке, как я догадалась, на иврите.

— Откуда вы его знаете? – спросила я.

— Можно?

Он показал на стул у окна. Я кивнула и села на кровать в ногах у Шарля.

— Мы встречались дважды. Я был в Аушвице, в соседнем от него бараке. Играли в шахматы, раз или два, он выиграл. Нельзя сказать, что мы дружили, но были знакомы там и оба выжили.

Он с болью посмотрел на Шарля.

— Это особая связь.

— Могу только представить.

Я попыталась представить этого полного человека среднего возраста в лагере вместе с Шарлем, но у меня не получилось. Шарль всегда был плотным, мускулистым, но теперь его бесчувственное тело было похоже на скелет, каким он, наверное, был тогда. Меня охватило желание узнать то, что знал этот человек о прошлом, которое скрывал от меня Шарль.

— А вторая встреча? – спросила я.

— То было несколько лет назад. Мы встретились на улице, в Лапа. Выпили кофе, обменялись адресами.

— Не понимаю, он никогда не рассказывал.

Лапа, деловой район Рио, находился по соседству. Шарль там бывал очень редко. Эта встреча была связана с прошлым, от которого он меня ограждал, но все равно больно было узнать, что он что-то от меня скрывал, когда мы были вместе… Мне-то казалось, что мы делились всем.

Герр Хоффман по-доброму посмотрел на меня.

— Откровенно говоря, у нас было мало общего, кроме лагеря, о чем мы оба не любили распространяться, – вздохнул он. – Фрау Дюмаре, не расстраивайтесь. Когда перестраиваешь жизнь на пепле погибших родных, оглядываться просто невозможно. Он не рассказывал, чтобы не омрачать счастья.

— Мне трудно это понять, – совершенно растерявшись, сказала я. – Но если вы больше не виделись, как вышло, что он оставил записку, чтобы я вам позвонила?

— Он позвонил мне, когда заболел. Я знаю, что Шарль не религиозен, но он захотел, чтобы его похоронили по еврейским обычаям. Мы, выжившие, видели слишком много наших, бесцеремонно сожженных, их пепел развеян ветром, или расстрелянных и похороненных полуживыми в известковых карьерах. Он хотел, чтобы его похоронили с соблюдением всех ритуалов, за сына и жену, мать и сестру, за тех, что погибли раньше, и за себя.

Меня пронзило болью. Его решение не иметь детей было предъявлено мне, как необсуждаемое, а теперь он выбрал, какими должны быть его похороны. Я бы его переубедила, Дона Апаресида уверила меня, что он бы не стал сопротивляться. Но у меня не было выбора. Шарль на компромиссы не шел. Ни в чем. За это я его и любила.