Книга Кружево Парижа, страница 100 – Джорджиа Кауфман

Я странным образом ощущала его присутствие даже после смерти. И не сердилась, а приветствовала это странное вторжение по его воле.

Несмотря на то что большинство посетителей были не знакомы ни мне, ни Шарлю, мне нравилось, что вокруг нас были люди. Незнакомые женщины приносили больше продуктов, чем требовалось нам с Грасой, и произносили слова утешения. Мы обе потеряли аппетит, и Граса отдавала большую часть в церковь для бедных. Днем я сидела дома и даже не звонила в офис. Моя помощница приносила письма, чеки, платежные поручения на подпись, и единственный раз в жизни я подписывала, не читая, не проверяя и не перечитывая. В то время я подписала бы все что угодно.

Закончилась первая неделя траура, и в доме стало тихо. Снаружи по-прежнему обрушивались на берег волны, с визгом проносился туда-сюда нескончаемый поток машин по авениде Атлантика, но внутри было тихо. Вечером никто не пришел. Люди, кажется, решили оставить меня в покое. Но покоя не было.

В могильной тишине слышался только рев моего горя и страха.

С самой первой встречи на званом обеде с Диором Шарль заполнил все мои помыслы и жизнь. Мы никогда не разлучались, не проводили ни ночи друг без друга, кроме моего отъезда в поисках Лорина. А теперь я была предоставлена самой себе.

Я сидела неподвижно, пока не заболели руки и ноги. Пришлось встать. Солнце уже садилось, и в комнатах становилось темно. Я ходила по дому и трогала его вещи: пиджаки в шкафу, туфли, одежду, кисточку и бритву. Коснувшись пальцем острого лезвия, я сразу вспомнила его мольбу: «Живи за меня».

Подняв голову и увидев прикрепленную к стене простыню, я вдруг поняла, что первая неделя траура прошла и зеркала можно открыть. Я потянула за простыню, она упала, и я в ужасе отпрянула от зеркала, не узнав застывшего лица с пустыми воспаленными глазами. Это было не то лицо, которое любил Шарль, не мое.

Я влезла на мраморную столешницу и прикрепила простыню назад.

А на следующий день попросила Грасу снять зеркала. Она отказалась их выбрасывать и поставила в кабинете Шарля. Несмотря на протесты Грасы, я настояла на том, чтобы зеркало над раковиной в ванной заклеили обоями. В течение многих лет пустые пространства на стенах напоминали мне о том, чего я лишилась.

Конечно, ma chère, я не могла долго оставаться затворницей, пришлось вернуться в свет. Герр Хоффман рассказал мне, что после первой недели траура евреи должны еще месяц отказываться от развлечений, но потом могут принимать приглашения.

Я должна была управлять фирмой, от меня зависели судьбы многих людей. Я принимала приглашения на вечеринки и приемы, чтобы удержаться на плаву и поддерживать деловые контакты. Но желания вести светские беседы не было. Я ограничила гардероб черным цветом, с выбором между шелком, хлопчатобумажной тканью, льном и шерстью.

Блистать я не перестала, но просто, поскольку и бриллиант и графит оба родственники угля, выбрала на время более мрачный вариант. Он придал строгости моим фасонам, четкости линиям и покрою, отчего бизнес только процветал, потому что я стала более элегантной и ни на кого не похожей.

После смерти Шарля отношения между мной и Грасой изменились. Мы это не обсуждали, просто начали завтракать вместе. А после нескольких ужинов в одиночестве за столом я как-то подхватила тарелку и присоединилась к Грасе на кухне. Нам не хотелось оставаться в одиночестве. Граса тоже по-своему переживала. Она была членом семьи, и теперь мы делили общее горе. Постепенно она стала моей подругой и компаньонкой. Вскоре мы всегда были вместе, если не было гостей.