Книга Эларис: День, когда всё изменилось, страница 41 – Алёна Орион

«Он сгорит. Заживо растворится».

Флейм заставила себя поднять голову. В её карих глазах, подернутых золотистой дымкой, не осталось ничего, кроме злой, расчетливой пустоты.

— Магия огня всегда откликается на того, кто готов подкинуть ей дров, лорд Таэл, — её голос прозвучал ровно, с той леденящей, скучающей интонацией, которой пользуются сытые хищники. — На мосту мне хотелось зрелищ. Вы дали мне это зрелище своим забавным, неуклюжим восхищением. Но вы же не думали всерьез, что я собираюсь тащить на себе груз вашей сломанной дипломатической карьеры? Мне нужна осязаемая, материальная жизнь. Шумная, богатая, понятная. С золотом лорда Вейна, с его пастбищами, связями и защитой в этом городе. И мне совершенно точно не нужен нищий отступник, играющий в трагического бунтаря. Уезжайте домой, лорд Таэл. К своей росе.

Флейм сделала уверенный, широкий шаг в сторону, освобождая себе дорогу к воротам. Эларион отшатнулся. Воздух между ними стремительно остывал, превращаясь в монолитную стену извести. Его черты разгладились, став недосягаемыми и гладкими, как поверхность застывшего зеркала.

— Прошу прощения за мою навязчивость, леди Кейрн, — произнес он с безупречным, ледяным поклоном, который этикет требовал для чужих, неприятных людей. — Рад, что мы прояснили этот... экзотермический резонанс до того, как недоразумение зашло слишком далеко.

Она прошла мимо, едва не задев его плечом. Взгляд Элариона резал её лопатки ледяными лезвиями, но она не замедлила ход. За её спиной маска безупречного, высокомерного дипломата с оглушительным внутренним лязгом захлопнулась навсегда, навечно пряча того теплого, открытого мужчину, которого она посмела узнать вчера

Флейм шла по каменной аллее Академии, четко, ритмично чеканя каждый шаг, словно отсчитывая метры до спасения. Ногти здоровой руки до крови впились в ладонь, а обожженные пальцы в кармане горели адским пламенем.

Она выиграла. Она спасла его нить. И прямо сейчас, больше всего на свете, ей хотелось упасть на эти ледяные серые камни и больше никогда не дышать.

Дорога от Академии до особняка Кейрнов стерлась из памяти, превратившись в одно сплошное, серое, удушливое пятно. Флейм шла механически, тяжело вбивая каблуки кожаных сапог в брусчатку Центрального квартала и не замечая прохожих. Обожженная правая ладонь в кармане платья пульсировала тупой, ритмичной болью, от которой сводило мышцы до самого плеча. Каждое биение пульса в горле эхом напоминало о главном: она только что собственными руками, хладнокровно и расчетливо, растоптала единственное настоящее чувство в своей жизни. Она спасла его нить. Но плата за эту жизнь оказалась непомерно высокой.

Тяжелая входная дверь особняка поддалась с натужным, жалобным скрипом. В прихожей было неестественно, вызывающе светло. Густой, липкий запах жареного жирного мяса, приторного цветочного парфюма и дорогого трубочного табака с порога грубо ударил в нос, безжалостно вытесняя привычный, строгий аромат домашней лаванды и вековой пыли. Флейм даже не остановилась у зеркала. Плотно прижав раненую правую кисть к бедру сквозь складки шерстяной юбки, она глубоко вдохнула чужие запахи и шагнула в малую гостиную.

Мать сидела в своем привычном кресле у камина. Идеально прямая спина, бледные пальцы, неподвижно сцепленные на коленях. Её лицо казалось застывшей мраморной маской, на которой лихорадочным, темным блеском горели только глаза.