Книга Либелломания: Зимара, страница 124 – Н. Мар

— Тогда мы разобьёмся! Ты же не сможешь летать вечно, ну! — Я кинулась к панели управления.

— Цы-ы-ыц! — мужик перехватил меня за шкирку и пихнул под нос дулю размером с метеорит.

В эту секунду Йола пальнул по турбине. Максимально разумным решением было рухнуть на брюхо и всю оставшуюся жизнь вести себя паинькой, но голодранец с утробным рыком тяпнул дулей по штурвальному экрану, и воланер, чихнув оставшейся турбиной, зигзагами взмыл вверх. В иллюминаторе мелькнули два плазменных бола из глоустера Йолы. Мужик плюхнулся в кресло пилота, и заменитель кожи под голой задницей выдал жалобный «фьюить…» Воланер окунулся в облака.

В принципе, рассуждала я, вцепившись от страха в переборку, мой план пришёл в действие.

Но как-то… через жопу. Голую жопу.

* * *

Нахель делал «раз» — поднимался на носочки и разводил руки в стороны. И делал «два»: опускался на пятки. После происшествия в туннеле кряжа Тылтырдым организм настойчиво требовал гимнастики. Нахель, правда, почти ничего не помнил. Не помнил начиная аж с катастрофы на леднике. Зато он непрерывно мёрз. Витал в каком-то киселе, где сквозь вьюжную пелену проступала рвань из прошлого и настоящего, а в звонкой пустой голове мешались старые и новые мысли. На левом виске билась жилка, гудела и тикала, словно дёргала всё тело за ниточки. В прохладные чужеродные инструкции проникало что-то острое, пряное, личное. А помешивала этот винегрет зловредная Бубонна. Она снилась из ночи в ночь, из ночи в ночь… А потом случился Тылтырдым, а потом укол — и по телу разбежались мурашки.

Нахель сделал «три»: выдохнул и прислушался к жилке на виске. Больше не тикала. Не тикала! На «четыре» был «прыжок радости». Пшолл оглянулся — не смотрит ли кто — но Чивойт самозабвенно умывал бороду копытом. Нахель разбежался на холме, раскрутил руки в плечах и подпрыгнул, как бешеная мельница. Да так и застыл с поднятыми руками.

Деус куда-то удирала одна в кинежансе Зеппе.

Нахель сорвал очки с носа. Они были не нужны ему и только мешали сосредоточиться. Нет, Деус точно была одна, только Сырок на ходу запрыгнул в кабину.

— Эй, Кай! — позвал Нахель.

Ответа не было. Бритц ещё пополудни запропастился, а теперь и лимонная обезьянка дала дёру. Нахель свистнул Чивойта и стал превращаться, чтобы нагнать Деус, пока кинежанс не набрал скорость. Жук стал крутиться вокруг себя, с каждым оборотом приподнимая гладкие, почти чёрные надкрылья выше и выше. Под надкрыльями бились нежные хитиновые лепестки. Они трепыхались, расправляясь после долгого отдыха. Эзеры-плавунцы не любили летать. Делали это в исключительном случае. Но всё-таки Нахель договорился с крыльями, зажужжал и нагнал Деус у края лощины. Поравнявшись с кинежансом, он прокричал отрывисто:

— Стой! Именем Зимары!

Деус затемнила стёкла кабины и поддала, расправив все паруса. Тогда Пшолл рванул наперерез, на лету превращаясь в человека на непропорционально громадных крыльях. Человеческое тело было меньше и легче имаго, а крылья оставались такими же, и тогда эзеры летали как пули. Нахель перегнал кинежанс, тяжело шлёпнулся на снег и поволок с таким трудом расправленные крылья по сугробам. Кинежанс едва не налетел прямо на него.

— Ну, чего тебе? — высунулась Деус из кабины, притормаживая.

— Ничего себе: чего мне… а ты чего⁈ — запыхался Нахель. — Куда подевался Бритц? А ты куда намылилась?