Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 96 – Татьяна Милях

На лавке лежала белёная, пахнущая морозом холщовая рубаха и тяжёлая шерстяная юбка. Облачившись в них, Дарёна подтянула пояс и, поправив узелок с брошью на шее, улыбнулась. Теперь, на чистом теле, её золото казалось ещё тяжелее и более значимым.

Взяв костяной гребень, девочка принялась расчёсывать влажные пряди, и, глядя на её обкромсанную голову, Прасковья горько вздохнула:

— А косу-то где потеряла, милая? — задала она давно волнующий вопрос. — Стыдоба-то какая, как обкарнали...

— Той косой я себе жизнь выкупила, — ответила Дарёна, и в её зелёном взгляде на миг блеснула сталь. — Иначе бы не стояла здесь перед тобой.

— Ох... Видать, хлебнула ты горя, сирота горемычная... — запричитала горничная и, утерев слезу краем передника, подошла и по-матерински поправила на Дарёне платок, скрывая неровные вихры.

После бани Прасковья повела девчонку в новую комнату. Дарья шла по коридору, ощущая непривычную лёгкость, как вдруг заметила идущего ей навстречу Крашевского, поглощённого чтением какой-то бумаги. Невольно выпрямив спину, она замерла, ожидая, что он заметит перемену, но Фёдор лишь мельком скользнул по ней взглядом, как по любой другой дворовой девке.

— А, это ты... — бросил он. — Чище стала, и то ладно. Только платок поправь, у тебя вихры из-под него лезут, как у сорванца.

Он прошёл мимо, по-военному чеканя шаг, и, глядя ему в спину, Дарёна обижено поджала губы. В его голосе она не услышала ни капли интереса, лишь привычное пренебрежение офицера к уличной девчонке, которую временно отмыли и причесали.

«Ну и пусть, — подумала она, сердито нахмурив брови. — Тебе же хуже, Фёдор Сергеевич. Гляди и дальше сквозь меня, пока я тебе под нос настоящую "поличку" не принесу. Тогда и посмотрим, что скажешь».

— Чего застыла-то? — голос Прасковьи отвлёк её от горьких мыслей. — Вот твоя светёлка, заходи.

Перешагнув порог, Дарёна замерла. После тесноты углов в избе Анны и ночлежек Волчьей долины комната показалась ей огромной и светлой. Пусть здесь не было золочёной лепнины или шёлковых обоев, но всё дышало тем честным достатком, который Дарёна почти забыла. Взгляд её скользнул по белёному боку печи, добротному шкафу, пахнущему свежим воском, и замер на окнах, украшенных ситцевыми занавесками в мелкий цветочек.

Но больше всего её поразило зеркало в простой деревянной раме. Большое, светлое, а не тусклый осколок, в который девочка гляделась до этого. Оно отражало её целиком, чистую и настоящую, на фоне уютной спаленки, чем-то неуловимым напоминающей ей ту, прежнюю, в отцовском доме... Дарёна не выдержала и шмыгнула носом, смахивая непрошеную слезу. Сердце её, ещё утром колючее и злое, вдруг наполнилось тихой, щемящей благодарностью к суровому «главному архаровцу», которого боялась вся округа.

— Обживайся, милая, — мягко повторила Прасковья и тихо прикрыла за собой дверь.

— А чего обживаться? — пробормотала Дарёна. — У меня и нет ничего... — присев на мягкую кровать, она счастливо вздохнула, и её рука непроизвольно легла на грудь, нащупав под рубахой жёсткую брошь. Дарёна извлекла своё сокровище и замерла, любуясь тем, как алый орлец переливается на свету. В этой чистой светлой комнате сокровище больше не казалось чужим — оно вернулось в подобающее ему место.

Дарёна подошла к зеркалу и внимательно осмотрела тяжёлую деревянную раму.