Книга Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия, страница 4 – Татьяна Милях

[2] Филигра́нь— ювелирное изделие в виде узорчатой сетки из тонкой кручёной проволоки.

[3] Чернь ювелирная— это древняя техника декора, заключающаяся во вплавлении чёрного сплава на основе серебра, меди, свинца и серы в углублённые узоры на поверхности изделия из драгоценного металла (чаще всего серебра). После нагревания изделия сплав расплавляется, заполняет углубления, а при полировке образуется контраст между блестящим металлом и матовым чёрным рисунком.

[4] Зернь в ювелирном деле— это техника украшения изделий, при которой на поверхность напаивают мелкие шарики из драгоценных металлов (золота, серебра, платины), чаще всего на узоры из тонкой проволоки (скани). Эта технология позволяет создать объёмный узор и добавляет изделию фактурность и игру света-тени.

Некоторое время Михаил Яковлевич молчал, мысленно возвращаясь в прошлое почти десятилетней давности. Перед его глазами появились страшные виденья с тянувшимися над Москвой столбами дыма, и ноздри защекотал смрад, наводивший цепенящий ужас. Наконец, собравшись с мыслями, он заговорил:

— С того времени, как наша императрица Екатерина приняла «Устав о пограничных и портовых карантинах», мы почти позабыли о страшных болезнях, — он задумчиво нахмурился и вздохнул. — Но тут пришла беда, откуда не ждали. Тогда шла война с османами в Молдавии, контроль карантинных кордонов ослаб, и вместе с ранеными и ценными грузами оттуда и привезли к нам страшную хворь. Словно степной пожар, чума покатилась по русским землям и вскоре докатилась до Москвы.

— И никак нельзя было от неё защититься? — спросила Даша.

— Наверное, можно было, — отец пожал плечами, — но извечная ленца чиновников и боязнь лишний раз потревожить начальство сыграли свою роль. Обнаружив первые случаи болезни, доктора забили тревогу, но их осмеяли, а затем уже поздно было. Чума вспыхнула на Большом суконном дворе, что у Каменного моста, на Софийке, но никого не изолировали, и мастеровые в ужасе хлынули по домам, разнося болезнь, заражая семьи и соседей. Смерть словно косой прошлась по городу. Затрещали костры. Ударили московские «Сорок Сороков». Люди надеялись, что звон отгонит болезнь и смерть. Да не тут-то было.

Поначалу генерал-губернатор Салтыков приказал осуждённым на каторгу колодникам, беглым и прочим душегубам, содержащимся в тюрьмах, поработать мортусами[1].* Обряженные в жуткие, пропитанные дёгтем балахоны с прорезями на месте глаз, просто вышибали двери, они железными крюками волокли трупы в «мертвецкие дроги», грузили их и вывозили на кладбища. Там же безо всякого соблюдения православного обряда зарывали тела в неглубокие могилы. Никто ведь их не проверял, трусливые чиновники не смели там показаться, а в Москве с каждым днём становилось всё хуже, — Михаил Яковлевич сокрушённо покачал головой. — Нашу семью тоже не пощадило. Мы с тобой одни и остались на этом свете. Сначала заболел мой отец, затем мать и младшая сестра с мужем. В чумном угаре сгорели и твои два старших брата. А затем и Марьюшку, матушку твою, мор забрал. Ты тоже захворала, я уж думал, и тебя потеряю, тебе всего-то два годика было. Самому жить не хотелось. — он украдкой смахнул скупую слезу и улыбнулся. — Ан нет, сжалился надо мной Господь оставил тебе жизнь.