Книга Мама, я женюсь! Или уговорим невесту позже, страница 40 – Рина Сивая

— Поздравляю.

— Спасибо. Это было непросто.

Она закатила глаза, но слушать не перестала. Хороший знак.

— Отец у меня военный. Грозный, прямолинейный и страшно уверенный, что мир можно привести в порядок силой характера и пары хорошо поставленных приказов. Мама считает, что это очаровательно, но недостаточно. Поэтому порядок у нас дома обычно устанавливает она.

На губах Оливки мелькнуло что-то очень похожее на улыбку.

— Я уже начинаю ее уважать.

— Подожди, ты еще не слышала про сестру. Изабель всего десять, а ощущение такое, будто она родилась сразу с планом по захвату мира. Умная, вредная и абсолютно уверенная, что все старшие братья существуют для того, чтобы выполнять ее поручения.

— Звучит знакомо, — буркнула Лив.

— Вот именно. А еще у меня есть старший брат. Он женат, у него сын и двое обаятельных близнецов, которые в теории ангелочки, а на практике – стихийное бедствие в чулочках.

— Близнецы? — переспросила Оливка уже с живым интересом.

— Ага, — подтвердил я. — Когда мы собираемся всей семьей, у нас даже грозные мантикошки прячутся так, что потом еще неделю не найдешь.

Вот тут Оливка наконец оживилась по-настоящему.

— Мантикошки?

Я ухмыльнулся. Попалась.

— А вот это уже действительно интересный вопрос, да? — подогрел я интерес в ее глазах.

— Еще бы! Они же редкие!

Оливия даже мясо отложила на коленки и принялась слушать с таким интересом, что я сразу почувствовал себя невыносимо важным.

— Мать и отец завели своих по отдельности. Давно. Еще до того, как сами решили, что жить порознь скучно и неэффективно. А потом, когда сошлись, их мантикошки тоже внезапно устроили себе семью. В итоге у нас, кроме старших, теперь еще и пять молодых потомков.

— Пять? — в голосе Оливки отчетливо прозвучало то самое восхищение, которое у нее обычно появлялось либо при виде древних костей, либо чего-нибудь столь же ненормального.

— Пять, — подтвердил я с удовольствием. — Шерстяные, хвостатые, ядовитые и убежденные, что весь дом принадлежит им.

— И ты это говоришь так спокойно?

— Я с ними вырос.

— Но они же опасны!

За искреннее опасение в ее голосе я готов был расцеловать наглую некромантку. Увы, пока слишком рано.

— Конечно, — я кивнул с важным видом, решив не уточнять, что домашние мантикошки не опаснее маленьких собачек, моду на которых завели столичные аристократки.

— И их держат дома? — с округленными от шока глазами поинтересовалась Лив.

— Разумеется. Где же еще?

Она посмотрела на меня с таким выражением лица, которое означало одновременно «ты врешь» и «если не врешь, я немедленно хочу это увидеть».

— Покажу, когда доберемся до бухты, — пообещал я.

Оливка на миг замолчала. Долго вертела в пальцах кусок хлеба, потом все-таки тихо спросила:

— А они правда... ручные?

— Смотря для кого, — честно сказал я. — Для своих – вполне. Для чужих – как повезет. Но тебя, думаю, не съедят. По крайней мере, не сразу.

— Очень обнадеживает.

— Я стараюсь.

После этого она вдруг притихла снова. Не настороженно, как раньше. Просто ушла куда-то в свои мысли. Смотрела в костер, и лицо у нее стало мягче, будто от теплого света и разговоров о доме в ней что-то дрогнуло.

Я подождал немного и все-таки спросил:

— А у тебя?

Лив подняла глаза.

— Что – у меня?

— Семья.

Оливка не ответила сразу. Я уже решил, что полез не туда, когда она все-таки сказала: