Книга Роль злодейки для финального босса, страница 47 – Рина Чар

Её совершенно не интересовало, чем в темном крыле Библиотеки занималась изгнанная злодейка. Зато реакция Светлого принца Люциана, его неприкрытая ревность, его отчаянная попытка меня контролировать — это же чистый, высокооктановый двигатель для сюжетного механизма!

Я могла не просто отшить этого святошу на некоторое время, но и использовать его. Повернуть саму суть квеста себе на пользу.

Наконец Люциан прерывисто, тяжело выдохнул, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость:

— Ты… серьёзно?

— Что? Ох, только не говори мне, что боишься, — задумчиво протянула я, изящно приложив палец к губам. Люциан исподлобья, почти не моргая, следил за каждым моим жестом. — Твоя безупречная светлая репутация пострадает от общения с такой, как я? Или ты боишься, что я скажу вслух нечто такое, что окончательно разрушит твой уютный, идеальный мир?

— Я не боюсь ничего, — глухо выдохнул он, но его расширенные зрачки выдавали обратное.

— Зря. Это очень полезный для выживания навык, — продолжила я, намертво приклеив к лицу снисходительную улыбку, словно маску, за которой было куда проще скрывать панику. Время утекало сквозь пальцы. — Дело даже не в том, что ты ничего не осознаёшь, Ваше Высочество. А в том, что для того, чтобы что-то разрушить, это «что-то» должно сперва существовать. Иметь политический вес. Значение.

— О чём ты вообще? — в его голосе сквозило неподдельное недоумение, но я нутром чувствовала: он уже нащупывает острый краешек истины. Я с трудом удержалась от саркастичного желания погладить его по светлой макушке за сообразительность.

— Скажу иначе. Для тотального разрушения нужна очень сильная эмоция. Например, чистая ненависть. Или… — я равнодушно пожала плечами, выдерживая мхатовскую паузу, — любовь.

— И это мне говоришь ты?! — фыркнул он, и в этом рваном звуке смешались злая ирония и едва уловимая печаль. — Та, кто чуть ли не каждый божий день — а то и по несколько раз — разбрасывалась этим словом, как дешевым конфетти на празднике?!

Я глубоко вдохнула, собирая всю свою волю в кулак, чтобы одним резким, безжалостным рывком сорвать этот гнойный пластырь.

— А ты не думал о том, когда именно это прекратилось? — произнесла я тихо, но с такой ледяной серьезностью, на которую только была способна.

Парень сощурил свои небесно-голубые глаза, будто пытаясь разглядеть за моими словами истину, которую я не решалась озвучить прямо. Затем удивлённо приподнял брови. Одна эмоция на его лице сменялась другой, как кадры в ускоренной съёмке: недоверие, растерянность, шок и, наконец, проблеск осознания.

Люциан замер. Я видела, как в его взгляде лихорадочно мелькают невысказанные вопросы, как он мысленно, перебирает воспоминания последних дней, пытаясь сопоставить их с моим нынешним равнодушием. В этот момент он был похож на человека, который вдруг обнаружил, что прекрасная песня, которая годами играла только для него одного, замолкла навеки.

Я не торопила его. Пусть думает. Пусть чувствует эту пустоту. Пусть наконец увидит то, что было перед ним всё это время, но воспринималось как должное.

Когда пауза затянулась до предела, я решила поставить жирную, кровавую точку:

— Оставь меня, Люциан. Та Агнесса умерла, и ничего уже не будет как прежде.

Я с холодом в голосе проговорила гораздо больше, чем следовало. Оставалось лишь молиться всем богам, чтобы Система не восприняла это метафорическое признание за нарушение правил попаданки. Но удара током не последовало.