Книга Без страха и упрёка, страница 9 – Андрей Земляной

Наказание определили коротко: три месяца штрафной роты.

Председатель трибунала, сухой полковник с красными от бессонницы глазами, зачитал решение, положил бумагу на стол и посмотрел на Алексея.

— Решение понятно, красноармеец Штурмин? — спросил полковник.

— Понятно, товарищ полковник, — ответил Алексей.

— Обжаловать будете?

— А смысл?

Полковник немного помолчал, словно ждал другого ответа.

— Командира бить нельзя, — произнёс он наконец.

— Когда как, товарищ полковник, — ответил Штурмин. — Но как правило да.

— Тогда почему ударили?

— Потому что он иначе убил бы всех.

— До этого вы уже отказались выполнять приказ.

— Отказался.

— И снова поступили бы так же?

Штурмин вспомнил поле перед высотой, тела у проволоки и оставшихся в балке солдат.

— Так же, товарищ полковник, — ответил он. — Там у высоты этот трус оставил без малого сотню чьих-то отцов, сыновей, братьев и просто советских людей. И всё потому что ему было удобнее выполнить преступный приказ, чем отстоять наши жизни перед ещё одним мерзавцем. А у нас не Китай товарищ полковник. Людей беречь надо, а не жечь их в топке.

Председатель трибунала тяжело вздохнул.

— Вот потому и поедете в штрафную роту. Уведите.

Через час Штурмин сидел в кузове грузовика вместе с ещё шестью осуждёнными.

Машина была из тех, в которых возили всё подряд: боеприпасы, продукты, раненых, разобранные миномёты и пополнение, если другого транспорта поблизости не находилось. Борта дребезжали, рессоры скрипели, под ногами перекатывались пустая гильза, помятая алюминиевая ложка и засохший ком земли, издали похожий на кусок чёрного хлеба. Впрочем, настоящий хлеб на в грузовике долго бы не пролежал.

Напротив Алексея сидел пожилой сержант с перевязанным плечом, рядом с ним устроились молодой связист, красноармеец в треснувших очках и широколицый боец, всю дорогу державший руки на коленях, чтобы конвоир видел их каждое движение. Ещё двое лежали у переднего борта, подложив под головы скатки.

Никто не разговаривал.

За машиной тянулась пыль. Дорога шла через выгоревшие поля, разбитые деревни и редкие посадки, от которых местами остались только иссечённые осколками стволы. Навстречу двигались санитарные машины и подводы с ранеными, а к фронту шли орудия, грузовики с боеприпасами и пехота. Между колоннами пробирались связные, регулировщики махали флажками, освобождая проезд, и над всем этим висел запах горячего металла, конского пота, гари и давно не снимавшегося обмундирования.

Штурмин прислонился плечом к борту и закрыл глаза.

Тело Алексея постепенно приходило в себя. Оно было молодым, выносливым и ещё не испорченным старыми травмами, но несколько недель недоедания, маршей и боёв не прошли бесследно. Руки быстро уставали, ноги временами начинали дрожать, а голод возвращался почти сразу после еды.

Чужая память тоже понемногу оживала.

Вспоминались деревня, низкий отцовский дом, мать, выходившая по утрам к колодцу, младшая сестра с двумя тонкими косичками. Потом возникло письмо, сложенное вчетверо. Прежний Алексей начал читать его перед последней атакой, но успел добраться только до строчки о том, что в деревне рано убрали рожь.

Штурмин не стал продолжать.

Эти люди пока оставались для него чужими, но память тела уже отзывалась на них теплом и тревогой, и он не знал, что произойдёт, если прочитает письмо до конца.