Книга Немезида ночного ангела, страница 503 – Брент Уикс

Я не вижу людей или лица, зато вижу, как поворачиваются их бедра и куда они сейчас перенесут свой центр тяжести; толчок ноги, означающий начало фехтовального выпада; вращение пустой руки, собирающей магию.

В одну секунду ка'кари – моя броня, в другую – щит, в третью – еще одна пара рук; клинок, торчащий из ноги, которым я на развороте подсекаю опору беседки; а затем, когда я уворачиваюсь от длинного выпада саблей из верхней стойки, ка'кари превращается в перчатку на свободной руке, которой я перехватываю клинок противника, после чего четырежды пробиваю ему грудь мечом. Я поворачиваюсь, ка'кари расширяется в щит, и тут же язык пламени врезается в него и расплескивается во все стороны.

Пока беседка падает – кажется, прошла уже целая минута, хотя на самом деле она рухнула вниз моментально, – я заступаю одной ногой за другую, после чего снова пинаю столб, и все сооружение, не успев удариться о землю, летит в скопище солдат и выигрывает мне время.

Некая отрешенная частичка меня смотрит на сражение с одобрением. Я еще никогда в жизни не дрался так хорошо. Но это чувство маячит где-то далеко. Гораздо отчетливее я ощущаю радость движения и восторг ученика, который на экзамене решает одну задачку за другой. Некоторые задачи просты – столкнувшись с тем-то, мне нужно отступить. Если отступать, то в какую сторону? Когда лучше сойтись с новым противником, а когда разорвать дистанцию? Другие вопросы намного сложнее: если шагнуть сюда, навстречу солдату с алебардой, и учесть, что товарищ этого солдата может из своей стойки нанести мечом такие-то и сякие-то удары, как лучше поступить: перехватить их рукой или отбить клинком?

Конец этого экзамена неизбежен. Грядут вопросы, на которые нет правильного ответа. Имперцы могут совершить сотню ошибок; я же не могу допустить ни одной.

Но что будет в конце неважно. Важно только сейчас.

Битва превращается в подвижную медитацию. Я – вершина красоты и уродства, ось жизни и смерти, которая беспорядочно вращается, обреченная упасть, и до сих пор стоит прямо лишь благодаря своему стремительному движению. Я слышу, вижу, чувствую, знаю. Слышу ритм чужих движений, похожий на земное эхо музыки сфер. Мимолетным взглядом определяю, насколько мускулист и натренирован мой противник, насколько длинны его руки и ноги, как он может двигаться и как может нападать. Даже если он будет действовать вдвое или втрое быстрее, его скорость все равно предсказуема, и я могу настроиться на его ритм, дождаться атаки и отбить ее прежде, чем удар придется по мне.

Я наконец понимаю, как неталантливому Лантано Гаруваши удалось стать лучшим дуэлянтом в мире. Помимо природных физических дарований, упорных тренировок и того, что он в совершенстве овладел разными боевыми стилями, он всегда чувствует эти потоки и плывет по ним. Он понимает сражение интуитивно. У многих людей заученные действия благодаря длительным тренировкам становятся рефлекторными. Гаруваши знает себя и своего противника, но не умом, а телом, там, где знание превратилось в инстинкт, то есть стало более быстрым и смертоносным.

Поэтому я понимаю: что бы я ни делал, я обречен.

Когда я врезаюсь одновременно в копейщика, щитоносца и безоружного мага, рядом слетает чья-то голова. Не помню, чтобы я ее отсекал; только схватил кого-то за руку, чтобы обезоружить, отскочил с копьем в левой руке и мечом в правой, сделал ложный выпад копьем, но щит взлетел высоко и отразил его. Я колю щитоносца в голень, а затем пинком отправляю падающую голову в спираль колдовских потоков, которые собирает между рук отступающий маг.