Книга Если я король, ты будешь королевой, страница 27 – Ирма Гринёва

Об этом размышляла Шейла, пока тряслась в дилижансе по дороге в «Убежище Хеллингли». Кемп сидел напротив, углубившись в ворох бумаг, которые внимательно прочитывал, делал пометки, перекладывал по каким-то, одному ему ведомым, правилам. Шейле же делать было нечего. Она даже книгу не догадалась взять в дорогу. Поэтому оставалось только размышлять, отвернувшись к окну, чтобы не пялиться на мужчину напротив.

В какой момент она задремала, Шейла не заметила. Очнулась, когда чей-то голос несколько раз позвал её по имени. Очнулась, укутанная дорожным пледом, на плече мужа. Первое, что увидела, когда открыла глаза, его губы, выговаривающие её имя. Потом глаза, почему-то светящиеся в темноте. В испуге отпрянула от него. Но не из-за глаз, а из-за неловкости ситуации, в которой оказалась. Рассуждать о нём, как о чужаке, а потом доверчиво спать на его плече! Она даже, кажется, покраснела. Во всяком случае, чувствовала, как полыхают огнём её щёки и уши. Хорошо, что было уже темно, а на улице ещё и прохладно. Она горячо надеялась, что никому её смущение не видно, особенно ему.

В придорожной гостинице её скромность подверглось новому испытанию – их поселили, как супругов, в один номер. Кровать тоже была одна и не самая широкая. Хорошо, что Шейла успела заснуть, пока мистер Гамильтон отсутствовал в комнате по каким-то своим делам. И проснулась, когда он уже встал. Сомневаться, что спали они в одной постели, не приходилось – на второй подушке отпечатался след от его головы, и «благоухала» она терпким запахом его сигар. Единственная привычка, которая выдавала в нём американца. Во всём остальном он ничем не отличался от англичанина, даже иностранный акцент исчез за прошедшие два месяца.

Через два часа они уже въезжали в ворота «Убежища Хеллингли». Леди Беркерри нашли на центральной аллее парка. Она восседала на скамейке, как на троне, ещё с двумя дамами. Обмахивалась веером, что в сочетании с пасмурной и холодной погодой начала ноября и в соответствующей одежде, смотрелось довольно комично. Ещё более смешно и, одновременно, страшно было то, с каким серьёзным и величественным видом дамы обсуждали пары, пытавшиеся кружиться в вальсе под их строгим присмотром. Если это беспорядочное и неуклюжее топтание можно было назвать вальсом.

Мама была в своей любимой стихии – на балу. Шейлу она не узнала. Забыла. Но обрадовалась новому свежему лицу. Попыталась составить ей пару для танцев. Чем там дело закончится, Кемп ждать не стал, ретировался, чтобы его не заставили участвовать в этом сумасшедшем действе. Отправился к доктору.

С облегчением выслушал его заверения, что они делают всё возможное, чтобы вылечить леди Беркерри, но, увы, скорее всего, вряд ли когда-нибудь смогут вернуть графиню на то место в обществе, которое принадлежит ей по праву рождения. Витиеватые слова сожаления доктора плавно перетекли в столь же напыщенные и витиеватые слова благодарности за щедрый взнос сэра Гамильтона на нужды больницы (это помимо ежемесячно вносимой платы за нахождение в их стенах миссис Беркерри). Кемп, в планы которого выздоровление свекрови, отнюдь, не вписывалось, со спокойной душой покинул доктора и устроился на лавочке у входа в парк ждать жену.

Шейла поплакала, конечно, из-за того, что мама её забыла, но, в целом, душа её успокоилась. Мама выглядела довольной и даже счастливой. Ей тут было хорошо. Ведь это самое главное.