Книга В тени королевы, страница 68 – Элизабет Фримантл

— Мадам, – снова говорит кардинал, – я пришел к вам не ради вопроса о престолонаследии. Речь о Боннере. Он намерен сжечь завтра в Смитфилде еще дюжину еретиков.

Лицо королевы озаряется улыбкой; она радостно встряхивает руку кардинала.

— Он очищает Англию от ереси! Мы все же спасемся, кардинал, все же спасемся!

— Мадам, я страшусь народа. Что ни день, в городе волнения. Боюсь, что такое… – он на миг умолкает, подбирая слова, – …такое публичное событие неминуемо привлечет множество зрителей… – Снова останавливается, медленно проводит ладонью по глазам. – Как бы нам не разбудить бурю, которую мы уже не сможем укротить. Народ – ваш народ, мадам, – полон гнева.

— Нет! – восклицает королева, широко раскрыв глаза. Отблески пламени играют в них. Я вздрагиваю: сейчас она становится по-настоящему страшной. – Мы не станем миловать их, кардинал, если вы пришли ради этого. Скорее уж, мы начинаем задаваться вопросом, не еретик ли вы? Ходят слухи…

Она обрывает себя на полуслове; наступает напряженное молчание. Стыдно сказать, но я радуюсь, что ее подозрения сейчас направлены не на меня.

— Мадам, – говорит он наконец – и, кажется, в его голосе дрожат слезы, – заверяю вас, в моей вере сомнений быть не может. Для меня католическая вера – дело всей жизни.

— Так не вставайте на пути у спасения Англии, кардинал! Чем больше людей увидит сожжение еретиков, тем лучше! Англия очистится от греха, мы угодим Богу, и Он наконец даст нам наследника! Каждый день мы благодарим Господа за Боннера. Единственный из наших священнослужителей, у которого есть рвение о деле Божьем!

Кардинал хочет что-то добавить – но королева уже отвернулась от него и рассеянно приглаживает мне пряди волос, выбившиеся из-под чепца. Поул молчит; вид у него совсем убитый. Королева начинает что-то напевать себе под нос, кажется, псалом, но страшно фальшивит. Наконец кардинал преклоняет перед ней колено, целует руку и просит позволения уйти.

Пока они разговаривали, я заметила в другом конце комнаты суету: фрейлины собрались кружком и что-то тихо, но взволнованно обсуждают. Сейчас от этой кучки женщин отделяется Сьюзен Кларенсьё.

— Ваше величество! – с траурным лицом обращается она к королеве. – Боюсь, ваша Незабудка… она…

— Говори уже, Сьюзен! – приказывает королева.

— Она мертва, ваше величество. Отравлена.

— Что? – тихо ахает королева, опустив взгляд на свои сплетенные руки. – Отравлена? Как так?

— В кормушке среди семян мы нашли измельченный корень паслена.

— Эту птицу подарили нам почти тридцать лет назад! – говорит королева, обмякнув в кресле. – Должно быть, кто-то очень нас ненавидит.

Мне не жаль Незабудку: жизнь ее была не лучше медленной смерти. Тридцать лет провести в клетке, в позолоченной тюрьме, в которой тебя таскают из одного дворца в другой, качаться на жердочке и повторять слова, которых не понимаешь – по мне, это напоминает один из кругов Дантова Ада.

Королева разражается рыданиями; Сьюзен спихивает меня с ее колен и, присев рядом, обнимает ее и укачивает, словно ребенка. Не понимаю, как можно рыдать над бедной птичкой и тут же бестрепетно отправлять десятки людей на костер? Должно быть, вера сделала королеву безумной. Я подхожу к Левине, которая приказывает слугам убрать мертвого попугая и его клетку.