Книга В тени королевы, страница 159 – Элизабет Фримантл

— Я ненадолго, – отвечает она. – Надо кое-куда сбегать по делам.

О том, что идет во дворец навестить Кэтрин, она не упоминает – не хочет его злить. Ему и так не по душе, что с сестрами Грей она проводит чуть ли не больше времени, чем с ним. Скользнув рукой в складки платья, Левина нащупывает пузырек с гвоздичным маслом – для больного зуба Кэтрин.

— От тебя пахнет красками.

— В этом нет ничего нового, – отвечает она. – Разве не всегда от меня исходит запах моей мастерской?

— Верно, верно… – Ей кажется, что в его голосе звучит раздражение, но дальше он вдруг спрашивает: – Ви́на, хочешь, я тебя провожу?

Он пытается наладить мосты – и от этого у нее на сердце теплеет.

— Пройдем вместе до реки, – говорит она. – Буду рада твоему обществу.

Они идут, как привычно, рука в руке, а между ними жмется Герой. Пес передвигается медленно, былой бодрости как не бывало. Левина мысленно подсчитывает, сколько ему лет – выходит не меньше тринадцати. Останавливаются поздороваться с Генри Кэрратом, что вышел на крылечко подышать воздухом и посмотреть на мир, и обсуждают с ним последние новости: нового французского короля и его мать из рода Медичи, что поставила на место Гизов, неудачу Дадли, так и не ставшего графом, восстановление обесцененной монеты. Идут дальше – и Левина вдруг вспоминает, что всего два года назад они трепетали в постоянном страхе за свою жизнь, а кошмарный Боннер и его ищейки дышали им в спину. Как бежит время! Тогдашние ужасы превратились в смутное воспоминание.

— Наконец-то настали мирные времена, – говорит она.

— Пусть подольше не кончаются! – подхватывает Георг.

Чем ближе к реке, тем дома стоят теснее: словно кривые зубы, лепятся друг к другу, налезают друг на друга, верхние этажи нависают над нижними, так что на улицу почти не проникает солнечный свет. Герой вдруг останавливается, рычит на что-то в полумраке, шерсть у него на загривке встает дыбом. Подойдя ближе, они видят, что перед ним ощетинилась огромная крыса: она будто защищает свои владения – какую-то кучу тряпья. Георг берет кирпич из груды возле строящегося дома, швыряет в крысу; кирпич пролетает мимо, но крыса ретируется в кучу мусора. Герой бросается вперед, зарывается носом в тряпье, скулит: что-то там его тревожит. А в следующий миг, ахнув, Левина видит, как из груды тряпья выпадает на мостовую человеческая рука.

— О господи! – шепчет она.

Георг ворошит тряпье и открывает лицо – мертвое лицо совсем молодого человека, нос у которого почти отъеден грызунами.

— Упокой, Господи, его бедную душу! – говорит Георг. – Давненько мы здесь такого не видели – с последней чумы. Иди по своим делам, милая, а я о нем позабочусь.

Но в лодке ей не удается выкинуть из головы несчастного. Ведь он был чей-то сын, чей-то брат… Невольно она думает о Маркусе. Он сейчас в Риме: климат там мягкий, лето жаркое – а значит, город больше подвержен чуме… нет, не стоит об этом! Такие мысли ни к чему не приведут. Стоит дать волю воображению – и с ума сойдешь от тревоги. Лодка проплывает мимо башенок и флагов дворца Уайтхолл, что высится на берегу реки, над обширным песчаным пляжем, захламленным всяким речным мусором. Не видно ни души, если не считать двух женщин, что, закутавшись в плащи, которые треплет на них пронзительный ветер, пробираются по берегу, увязая в песке. Левина замечает в их позах и движениях нечто знакомое – ощущение физической близости, напоминающее ей о Кэтрин и Джуно. Несколько чаек с криками дерутся из-за обглоданных рыбьих костей. Навстречу плывет другая лодка, поднимает волну, от нее их суденышко кренится, и водяные брызги попадают Левине на юбку.