Книга Княгиня Ольга. Истоки, страница 184 – Лада Отрадова

Много ли было среди них невинных? Тех, кто никогда не пачкал рук своих кровью, тех, кто ни разу не обманывал, не предавал, не изменял супругам своим? И сейчас, тем не менее, именно им вершить суд и то, что именуют они справедливостью.

Затравленный, воспалённый взгляд миндалевидных глаз, похожих на таковые у дикой кошки, исподлобья косится на окружившую её свору с ненавистью и презрением, которые, казалось, могут и вовсе прожечь насквозь прутья деревянной клетки, в которой её несли в центр площади. Одноглазый лидер мятежников прокладывает путь вперёд, бесцеремонно расталкивая толпу, его прихлебатели же окружают женщину со всех сторон и даже сквозь решётки протягивают грязные руки с жёлтыми ногтями, щипают и щупают, пытаются задрать подол платья или ухватиться за грудь.

Хлёсткий, звонкий удар по ладони самого наглого из голодранцев — и он скулит раненым псом, одёргивая руку так, словно обжёгся. Если хоть один из них ещё посмеет к ней притронуться!

— Стяжательница! — выкрикнул голос из толпы. — Падаль!

Лана лишь отвернула покрытую синим шёлковым платком голову, пытаясь никак не отзываться на оскорбления. Один лишь плат её стоит дороже одежд всех собравшихся здесь, не чета царственный индиго блёклому крутику! (1)

— Хапуга! Лихоимка!

— Преступница!

Из скопища что-то вылетело, и гнилой корнеплод, уже осклизлый и зловонный, расплескался по прутьям и оросил её лицо, и без того в синяках и с подбитой губой, мерзкими каплями. Выкрики горожан продолжились, голоса их слились в какой-то неразличимый гвалт, а жена Козводца подняла глаза на деревянные башни городского детинца, на которые падал мягкий предзакатный свет.

Со всех сторон клетку окружили вопящие мужчины, толчея усилилась, пока, наконец, её вместе с пленницей не поставили на возвышение в самом сердце площади. Одноглазый негодяй драным котом взбирается туда следом за ней и поднимает вверх покрытую шрамами и оспинами руку.

— Тихо! — зычным голосом он выкрикивает над сборищем. — Умолкните же! Ибо есть у меня, что сказать вам, с чем обратиться в этот час.

Гомон толпы перетекает в возбуждённый шёпот, а сам мужчина, отведя руки за спину и сцепив их там в замок, принимается ходить по кругу и продолжает:

— Честной люд! Свободные горожане да слободчане! Кулотой меня звать, простого кожевника я сын! Есть ли тут торговцы? Ремесленники? Крестьяне?

Один за другим из людской массы раздаются выкрики, вверх поднимаются руки, а бородатые головы от юных до покрытых почётом седины кивают.

— Мы — те, кто своим трудом построили этот град! Те, кто не боится работать руками и пачкать их потом и кровью, дабы прокормить свои семьи. Так стало ли пчёлам слушать трутней, что не медоносят и не сооружают сот?!

— Нет! — хором отвечает толпа, в воздухе над которой начинает витать какое-то подобное пружине возбуждение и предвкушение.

— Годами торговое братство, такие как она упыри сосали нашу кровь и наши деньги, богатея на чужих страданиях! Годами не замечали этого ни посадник, ни князья, ни прочие наместники — а значит, были заодно с ними и делили награбленное добро!

— Так это! — кивнул поднявшийся на возвышение сухопарый конопатый мужчина. — Товарища моего обманули, заставили пушного зверя по бросовой цене отдать угрозами… да ещё и ссуду вынудили взять под постройку ладьи!