Книга Дневник Булгарина. Пушкин, страница 60 – Григорий Кроних

— Они — основа основ, на мой взгляд, — сказал я серьезно.

— Как это грустно: герои гибнут, а лавочники процветают. Я с этим не согласен!

— Должен же кто-то кормить сластями подрастающих героев!

— Вы как будто смеетесь над героями?

— Да боже упаси, — сказал я. — Герои нам еще понадобятся — куда ж без них.

— Думаете, еще не все происшествия свершились?

— Уверен в том, — сказал я не без оснований и радуясь тому, что Пушкин не знает планов Собаньской на Царство польское. — Европе грозят новые революции. А уж оттуда огонь может переметнуться к нам. Мне кажется, что новые бунты приведут только к новой крови, а пользы не будет.

— Согласен с вами, Фаддей Венедиктович, — убежденно сказал Пушкин. — Революция — дело кровавое. Российскую жизнь менять необходимо, но делать это следует плавно, путем просвещения. Только тогда результат будет.

— Рад, что мы схоже думаем о роли просвещения, Александр Сергеевич, — сказал я. — Да не только думаем, но ведь и делаем, что можем.

— Я слыхал, вы роман большой пишите, «Выжигин», кажется — это хорошее дело, — сказал Пушкин. — Но вы бы написали значительно больше, если бы не тратили столько времени на газету. Жизнь ее — два дня, а она требует прорву заметок, статей — это же постоянная пиявка, тянущая из писателя кровь. Это я не в упрек, а, напротив, из сочувствия к вам говорю. Мне кажется, что служба Российской Словесности — вот прямой путь для просвещения России.

— Вот не ожидал от вас, Александр Сергеевич такого слова! — воскликнул я.

— Не примите как обиду, — сказал Пушкин, положив руку на сердце. — Я говорю, как вижу. Верно, газета дает вам достаток, но мешает в том, чтобы больше делать для общества. Вы ведь подлинный писатель, и я говорю вам это только потому, что боюсь — сгубит вас ваша «Пчела».

— Ушам не верю! — сказал я, оборотясь к Пушкину. — Вы думаете, что ремесло журналиста непригодно для просвещения? Да вы не знаете, что говорите!

— К вам это не относится, Фаддей Венедиктович, — сказал Александр Сергеевич, — вы отлично владеете пером.

— Причем здесь это! — я был расстроен непониманием Пушкина, а он, кажется, больше всего боялся меня обидеть и в суть вопроса вдаваться не хотел.

— Смотрите! — воскликнул Пушкин, переводя разговор. — А вот и та самая лавочка, о которой я вспоминал! Она цела. Зайдем, Фаддей Венедиктович!

Александр Сергеевич взял меня за рукав и затащил в дверь лавки — для того, чтобы я не мог дальше продолжать спор.

Вдоль дальней от входа стены небольшого помещения тянулся прилавок, на котором были разложены разные сласти, орехи и фрукты. На отдельном блюде размещены пирожные. Пока я разглядывал прилавок, Пушкин наклонился к моему уху и громко прошептал: «И хозяин тот же!».

Я разглядел за прилавком вислоносого старика — он был таким маленьким, что над горками фруктов торчала лишь его голова. Впрочем, одна гора темно-зеленых фруктов, которых было больше всего, скрывала его полностью. Мне кажется, он помнил об этом и старался эту гору обходить.

— Здравствуйте, любезный! — сказал Пушкин. — Я не бывал у вас 15 лет — не помните меня? Я жил по соседству, в доме 13, а здесь больше всего любил засахаренные фрукты — цукаты и прочее. Есть они у вас?

— Да, — вздохнул коротышка и указал на полку с товаром. — Они самые. Изволите брать?