Книга Дневник Булгарина. Пушкин, страница 59 – Григорий Кроних

Что же осталось мне?

Опять в руках один пепел — а реально только то, что создаешь сам. И еще — Пушкин, с которым мы помирились, отказавшись от любви к одной женщине.

Пушкин занят, я наношу ему нежданный визит. Прогулка по набережной Мойки. Разговор о ценности писателя и журналиста. Лавочник, попавший в беду. Я на пари спасаю лавочника. Аллигаторова груша. Пушкин поражен силой газетного слова. Приглашение Пушкина отпраздновать замужество его сестры. Мое свидетельство о переправе Наполеона через Березину. Пушкин предлагает союз первого поэта России с первым издателем. Как я стал капитаном армии Наполеона. Мой взгляд на союз с Пушкиным.

Дружеское чувство, только зарождавшееся ранее между мной и Пушкиным, после интриги с Каролиной Собаньской стало новым и сильным. Тут уж или расходиться навек, или доверять друг другу, словно родные братья. Я отбросил все расчеты и отдался чистому чувству — какие могут быть счеты между братьями, даже если они совершенно разные люди!

А близкие не могут долго быть друг без друга. Уже на следующий день я послал Пушкину записку с приглашением на дружескую пирушку в честь примирения. К сожалению, Александр Сергеевич был занят. Он поблагодарил меня в самых любезных выражениях и попросил встречу немного отложить — так случилось, что все ближайшие вечера у него были ангажированы. Через неделю я снова написал Пушкину, ждал два дни и, не получив известия от Пушкина, отправился к нему в гостиницу днем — в такое время, когда балов не проводят.

Пушкин был по виду чем-то недоволен, но встретил меня довольно любезно. Он все еще одет в халат (значит — работал), а в руке держал курительную трубку.

— Здравствуйте, Фаддей Венедиктович! Очень рад.

— Извините, что явился нахрапом, Александр Сергеевич. Надеялся, что вы уже кончили на сегодня занятия или сделаете короткий перерыв. Хотел пригласить вас на прогулку. Впрочем, если вам некогда, то я удалюсь.

— Что вы, что вы, Фаддей Венедиктович, располагайтесь пока, а я оденусь. Работу я уже оставил, читал, и как раз сам собирался выйти.

Пушкин облачился, прихватил тяжелую трость, и мы вышли на улицу.

— Пройдемся? — предложил я, поскольку был утомлен утренними занятиями за письменным столом. — Или у вас намечено какое-то дело?

Пушкин замялся.

— Да нет, ничего определенного.

Я приказал извозчику ехать следом, и мы отправились гулять вверх по набережной Мойки. В разговоре мы не касались близкого прошлого — нашего разрыва и Каролины, которая невольно послужила нам к сближению. По обоюдному молчаливому согласию мы решили эти темы придать забвению.

— Представьте, я жил в этом месте перед учебой в Лицее. Правда — подальше, — Пушкин махнул рукой вдоль улицы. — Там была еще одна лавочка — я любил покупать в ней восточные сласти. Интересно: она сохранилась?

— Очень возможно, — сказал я.

— Но ведь с тех пор изменился весь мир, пал Наполеон, Россия пережила заговор, у кормила власти утвердился новый император.

— Это не повод отказаться от сластей. Сидя в лавочке, можно даже не узнать, что Бонапарт проходил мимо. Вполне вероятно, что это приближение только и было заметно по тому, что от испуга стали больше покупать товару.

— Да, многие любят закусить беду конфеткой! — рассмеялся Пушкин. — Так лавочники вечны?