Книга Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса, страница 465 – Маргарет Джордж

А сейчас Англия зависела от Кромвеля, затворившегося в своем дворце. Понимая это, завистливые аристократы с удовольствием чернили его, вливая словесный яд в мои уши.

— Ваша милость, я слов не нахожу, – заявил Генри, сын Томаса Говарда, граф Суррей. – Поведение Кромвеля настолько вопиюще… настолько…

— Не находите слов? Странно, почему же некоторые считают вас лучшим сочинителем Англии, – проворчал я.

Действительно, были умники, которые выделили особый период: «от Лидгейта^[113] до Суррея», подразумевая, что в этом промежутке никто не написал достойных стихов.

— Так что постарайтесь оправдать это мнение, приятель, – добавил я.

— По-моему, он вопиюще груб и вульгарен.

Он был прав, разумеется. Но почему-то у меня возникло ощущение, что камешек брошен в мой огород. Ведь я сам возвысил Кромвеля, сделав его своим советником.

— Он неплохо разбирается в живописи и скульптуре Италии, – вступился я за него.

Надо сказать, Суррей с таким важным видом повествовал о своих путешествиях по Франции и встречах с флорентийскими поэтами, будто приобщился к высшему цвету мировой культуры.

— Можно созерцать шедевры, но не понимать их. Любой босяк в Италии окружен великими произведениями искусства, но что он в них смыслит? Даже великий Рим до недавнего времени считался всего лишь сборищем пастухов. Форум, по которому ходил Цезарь, захвачен ничтожным сбродом!

Верно, все верно. Люди забывают собственную историю и живут как дикари в великом храме Венеры.

— Бродяга Кромвель незаконно припал к царской кормушке, – продолжил Суррей. – А его место в кузнице. Северяне не зря были убеждены в его пагубном влиянии. Требования последнего «Паломничества» показали, как страдает добропорядочный честный народ под властью Кромвеля.

Он улыбнулся мне – ослепительно и молодо. Очевидно, подумал я, его жизнь хороша и безбедна.

— «Паломники» были изменниками, – мягко напомнил я. – Несколько сотен этих мятежников пришлось заковать в цепи и повесить. Не подразумевают ли ваши слова, что вы согласны с ними?

— Отчасти, в том, что касается выскочек…

На его лице появилось выражение, которое я называл «умильной маской Суррея». Ироничный изгиб губ, шутливый блеск в глазах… Говард словно говорил: «Смотрите, какой я дружелюбный и милый, несмотря на мои поистине впечатляющие полномочия, высокородное положение и таланты». На самом деле он заблуждался, поскольку не выглядел ни приветливым, ни привлекательным.

— А кого, собственно, вы имеете в виду? Кто такие эти ваши «выскочки»?

— Кромвель…

— Кромвели у нас пока не размножились. Вы употребили множественное число, так назовите же других.

— Педжет, – неохотно добавил он. – И Одли. И Денни. И Сэдлер… – Имена так и хлынули из него, точно поток, нашедший крошечную щель в стене дамбы… – И Сеймуры! – напоследок бросил он, передернувшись от ненависти.

— Который же из них? – небрежно поинтересовался я, словно меня это почти не волновало.

— Оба! Эдуард с его благочестивым, алчным ханжеством и Том с его пиратскими замашками – самодовольный чванливый хвастун. Никто из мужчин, конечно, не воспринимает его всерьез, поэтому он обратил свои чары на дам. О да, он метит высоко… по-моему, заглядывается на леди Марию. Впрочем, я далеко не одинок в этом мнении. Ваш брак с их сестрой окончательно вскружил им голову.