Книга Пёстрые эскизы. Сборник рассказов, страница 27 – Алэн Акоб

— Если ты хочешь пропустить стаканчик-другой, Кармела, графин с граппой на столе, – мягко с улыбкой предложил он.

Она, как всегда, ничего не сказала, встала, тяжело вздохнув, и вышла из мастерской, осторожно прикрыв дверь за собой. Старик странно улыбнулся и подумал: «Вот поди разбери, что у этих женщин в голове и чего они хотят».

Работа над новым инструментом продвигалась медленно, но уверенно, была наконец найдена и подобрана именно та гамма древесины и лака, которая должна была сделать диапазон звучания новой скрипки исключительным, прославив мастера на века. Разные породы дерева были уже основательно заклеены и почти подсохли, последние мазки янтарного лака были нанесены на отшлифованный до блеска корпус, инструмент подсыхал на столе. Антонию уже потирал руки, предвкушая удовольствие которое он получит завтра утром от первых звуков. Ту ночь он так и не смог заснуть, то вставал, чтобы выпить воды, то, вскакивая, подходил к скрипке и подолгу на неё смотрел, ложился снова спать, ворочаясь с бока на бок, думал, впадал в дремоту, тяжело дышал, даже пропустил пару стаканчиков граппы в три часа ночи, что не делал раньше никогда. И вот наконец долгожданное утро задребезжало сонными лучами по вспотевшему окну, он встал с тёплой постели в одной ночной рубашке, взял в руки своё детище, осторожно, словно боясь его сломать, приложил смычок к струнам, осторожно прошёлся по ним, водя снизу вверх, из скрипки полился волшебный вибрирующий звук музыки, он прекратил играть, прислушался, задумался. Вокруг вместе с ним всё замерло, затаилось, даже птицы перестали чирикать под окном, он снова заиграл, стал медленно выводить красивую, возвышенную мелодию, улыбаясь чему-то своему, в нём заторжествовала гордость за самого себя, что наконец он сумел, достигнуть того, о чём мечтал все эти годы, того, что ещё никто до него и после него не сможет сделать, потому что он лучший мастер, непревзойдённый, и скрипка, словно читая его мысли, выводила пафосную мелодию торжества. И вдруг его благородное лицо искривилось в злой гримасе, она перестала воспроизводить тот звук, ради которого он затеял всё это – напрасные мучения, бессонные ночи, часы кропотливой работы, расчёты, годы проб, ошибок и испытаний.

Он попробовал ещё раз, ещё и ещё, но с упрямством мула скрипка противилась и не желала брать нужную ему ноту, она стала даже фальшивить, противоречить ему, тогда, словно раненый зверь, в порыве ярости он заорал и швырнул её в стенку, разбил вдребезги, потом подбежал и стал прыгать на ней, превращая в куски и щепки её хрупкое тело.

Немного успокоившись, он сел за столярный стол, обхватил голову руками и стал издавать жалобные стенания, ему было обидно за жизнь, прожитую впустую, потерю семьи, неудачи, которые одна за другой сыпались ему на голову. Он зарыдал тихо, по-мужски, вздрагивая всем телом. Чья-то рука легла ему на плечо, другая, успокаивая, гладила спину. Он поднял голову – перед ним стояла молочница Кармела. Была среда, чтобы не беспокоить его, она тихо вошла к нему, он прижался головой к её животу. От её тела исходило мягкое тепло, пахло парным молоком. Он встал, повалил её на пол, стал рвать одежду у неё на груди, она замычала, замотала головой, и он понял, что она немая. Вот уже месяц как она носит ему хлеб и молоко, а до него только сейчас дошло о её инвалидности. Ему стало её жалко, больно и стыдно. Она медленно выползла из-под него, присела на корточки, посмотрела, как он, закрыв лицо руками, продолжал лежать на полу, и стала раздеваться, чтобы лечь рядом с ним и отдать ему всю себя, лишь бы не видеть его таким несчастным.