Книга Пёстрые эскизы. Сборник рассказов, страница 26 – Алэн Акоб

В тот проклятый год несчастье обрушилось на европейские города, чёрная чума косила людей тысячами в день. Трупы людей валялись на улицах, распространяя зловоние, из страха заразиться никто их не убирал. Сначала заболел младший сын, голубоглазый крепыш, потом, вслед за старшим – она, молодая, красивая, так и ушла, не придя в себя. Их потемневшие тела он вывез за город и похоронил около леса, всех троих в одной могиле. На следующий же день собрал все деньги, что остались от продажи скрипок, бросил дом на произвол судьбы и ушёл жить в горы, откуда был сам родом. Поселился вдали от людей, в маленьком заброшенном домике, где раньше была родительская ферма по разведению коз, шале он быстро переоборудовал в мастерскую, а ферму в склад древесины. В месяц раз выезжал в город, отдавал скрипки, не торгуясь, перекупщику, покупал граппу, хлеб, немного сыра, приходил домой, напивался до потери сознания и выл, как одинокий волк, вспоминая семью, слишком тяжелой ношей была для него боль от утраты.

Как обычно, в среду утром пришла молочница Кармела с корзиной провизии, накрытой вышитым платком. Где-то месяц назад её ему порекомендовал деревенский хлебопёк Сандро, у которого он покупал иногда хлеб, намекнув, что у неё немного не все дома, но не уточнив, что именно. Это была немолодая пышущая здоровьем женщина с очень красивыми чертами лица обрамлённого светлыми локонами пышных волос, с не по-женски большими, огрубевшими от труда руками. Она осторожно вынула из плетёнки глиняную крынку с молоком, оливковое масло, немного свежеиспечённого деревенского хлеба, сыр, яйца и мешочек с сухофруктами.

Антонио щедро расплатился с ней, и, как всегда, она, молча кивнув в сторону стула, попросилась посидеть у него, передохнуть с дороги, прежде чем уйти обратно. Антонио никогда не отказывал ей во внимании, в некотором роде даже был рад, разрешал смотреть, как он работает, и тогда она молча садилась на стул с продавленным сиденьем, что стоял у окна, поправляла волосы, выбившиеся из-под косынки, и заворожённо наблюдала за ним. Ей всё нравилось в мастерской – причудливые инструменты, конский волос, запах клея из животных шкур, куски кленовых брусков и, конечно же, сам мастер. У него было благородное лицо с тонкими чертами, нос с горбинкой, бледные губы. Одежда на нём всегда была простая и просторная, не сковывала его движений при работе, в неё он полностью уходил, двигался без лишних усилий, словно с помощью каких-то скрытых механизмов под смуглой кожей, воодушевлённо творил, каждое движение его было до точности рассчитано, с сосредоточенным выражением лица он мог восторженно строгать какую-то непонятную для неё деревяшку, как маг, вдыхая в неё жизнь. Вот и сейчас он взял в руки маленький рубанок и полоснул им по нижней деке, чтобы сделать наклон от середины до края, из-под лезвия сразу вышла длинная стружка, свернулась в поросячий хвостик, бесшумно упала на пол, к его ногам. Иногда он разговаривает с частями несобранной скрипки – о чём-то их просит, приказывает или ругает под их молчаливое согласие. С готовой скрипкой у него совсем другие отношения, он с ней даже спорит порой, и она ему отвечает, возражает, когда визжит и смеётся от его шуток и просьб.

Внезапно он поднял голову и пристально посмотрел на молочницу холодными льдинками серых глаз, она скромно опустила голову и затеребила край косынки грубыми руками.