Книга Утренний Всадник, страница 132 – Елизавета Дворецкая

С облегчением переведя дух, Держимир сел и обеими руками сжал бока деревянного ковшика, боясь не удержать. Баян присел на край лежанки и молча ждал, пока Держимир допьет.

— Это ты! – с трудом выдохнул Держимир, опустив пустой ковшик на колени. – А мне померещилось…

Баян молча кивнул, не дослушав. Несколько мгновений они молчали, а потом Баян хмуро выговорил:

— Гнать тебе ее надо, брате! Мне Соколика жалко, да Соколик что! Вот ты… Она ведь и тебя сожрет. Сожрет! Гони ее прочь, пока не поздно!

Держимир тяжело положил руку на плечо брата и крепко сжал. Он не мог ответить, но и сам уже знал, что дальше так жить нельзя.

* * *

Несколько следующих дней Ольховикам и Перепелам отбоя не было от гостей. Ближние и дальние соседи, ночью заметившие пламенные отблески в небе, приезжали подивиться на огромное пожарище. Светловоева дружина и городник, снова поселившиеся у Ольховиков, понемногу отошли от потрясения и принялись рассказывать. Слушатели охали, ахали, творили знаки Молота и Чаши. Кто-то пустил слух, что угольки с княжьего пожарища послужат самым надежным оберегом от пожара для любого дома, и каждый из гостей стал прихватывать по угольку-другому. Иные, из дальних, хватали целыми горстями – на всю родню и соседей. Городник почему-то сильно злился на такое разоренье, хотя умный Кремень сказал ему: снявши голову, по волосам не плачут.

Через несколько дней из Славена приехал сам Велемог. Кремень еще в ночь пожара послал ему отрока с известием, но князю было мало рассказа – он хотел увидеть все своими глазами.

По правде сказать, Кремень не удивился тому, что князь покинул стольный город в распутицу, когда кони спотыкаются на подмерзшей грязи, а санного пути еще нет. Воевода знал, какое значение тот придает новому городку: для него это был залог будущих побед над ненавистным дрёмическим князем, и имя в честь княжны Дарованы тоже было выбрано не случайно. Гораздо удивительнее было то, что сказал Велемог, увидев пожарище. Князь речевинов не поверил даже собственному сыну и упорно отказывался признать, что причиной пожара было громовое колесо.

— Ты мне кощун не пой! – гневно восклицал князь, стоя перед огромным черным пятном пожарища и потрясая плетью. – Колесо! Какое тут колесо! Как будто я не знаю, что Держимир спит и видит от наших земель себе кусок отхватить! Подавится! Ты мне лучше скажи – до каких пор его разбойники на мои земли как к себе ходить будут? На Прочена напали – раз! У Светловоя пленных отбили – два! На смердов здешних приходили – три! И город мне сожгли – не много ли будет? За кого меня держат – за пень безответный? В эту же зиму собираю рать! Нет! Он мне город сжег – и я ему город сожгу! Поднимай дружину – пусть-ка их Трехдубье погорит! Будет Держимир знать – не на робких напал! Мало мой отец его отца бил! Так я добавлю!

— Смилуйся, княже! – ахнул потрясенный Кремень.

Никогда еще он не видел Велемога в таком неудержимом гневе. Князь всегда был горд до обидчивости, иногда неуместной в таком знатном человеке, нетерпим ко всякому противоречию, но обычно владел своими чувствами, умел сдерживать гнев и трезво обдумывать решения. Тем более такие важные, как военный поход. Но сейчас он был сам не свой: пылая жаждой мести, он требовал немедленного похода на дрёмический берег и даже не помнил, что старый князь Молнеслав бил князя Творимира не меньше, чем тот бил его.