Книга Шрамы седьмого чародея, страница 119 – Алессандра де Амальфи

И хотя я любил бывать один, как только вечер, который мы провели в малой столовой, заканчивался, я начинал ждать следующего.

Тобиас вновь завоевал доверие старого друга и наконец-то занял пустующую должность десницы. Фабиан мог не беспокоиться о том, что главный приближенный затеет заговор и свергнет его, ведь у Тобиаса была совсем иная цель. И приблизиться по большей части он хотел совсем не к правителю Солианских островов.

Вив сияла с каждым днем лишь больше, даже если после бурной ночи забывала нанести на лицо узоры. Она становилась старше, из юной девы, познавшей много невзгод и еще больше бед принесшей другим, превращалась в женщину, которую окружили любовью и вниманием. И пусть на людях она чаще отбивалась от заботливого Тобиаса, скрыть ее чувства оказалось невозможно. Заботу Фабиана она теперь принимала – позволяла и ругать себя, и хвалить, и беспокоиться о ней, – а мою обычно выпрашивала, зная, как я не люблю ее проявлять.

Вивиан Моро больше не заключала контракты со всеми, кто мог ей заплатить, – она стала верной подданной солианского короля. Но это не значит, что бросила свое ремесло.

А еще она начала разбираться в винах. И это, не буду скрывать, моя личная заслуга.

— Эй, глядите! – Запыхавшийся Тобиас примчался, когда мы все уже устроились за столом и принялись обсуждать нелепость, случившуюся с Фабианом во время совета. – Урвал у мальчишки в городе.

Он бросил на стол россыпь одинаковых листов, похожих на те, которые обычно используют для пересказа последних новостей. Только так они доходят до простых горожан, не имеющих ни порталов, ни собственных Птичек, – и, как правило, в виде, совершенно не отражающем реальность.

Я поморщился, стирая с листовки соус, в который она упала.

— Тебе понравится, – заверил Фабиан, с улыбкой разглядывающий рисунки и надписи. – Такого ты о себе еще не слышал.

О том, что весть принесут обо мне, я не мог и помыслить. Как-то очень тихо прошло мое исчезновение: никто не бросился искать меня и мстить, никто не объявлял награды за поимку, лишь я сам осторожничал, пытаясь не попадаться на глаза. Взглянув на Фабиана, в нетерпении затрясшего листовкой, я допустил короткую мысль, что это он не позволял мне знать о свежих слухах. Что ж, подобное было в его власти.

Я внимательно рассмотрел намокший лист. Талантливо нарисованная виверна парила над горными вершинами, гордо задрав морду, а на ее спине красовался молодой и… почти голый мужчина с длинными волосами. Над нахмуренным лицом огромными буквами написали: «Великий и Ужасный однажды вернется». Я еще раз присмотрелся к чертам, и хотя рисунок выполнили тушью и пером, мог поклясться, что в волосах не было красной пряди.

— Только не говорите Маркусу, что я отобрал у него прозвище, – усмехнулся я.

— Старику пора понять: он уже не тот, что прежде, – возразила Вив. – Да и до Ноксианских островов эти страшилки наверняка добрались раньше, чем до нас.

— Еще и в одних штанах… Сиди я там в таком виде, точно не смог бы вернуться.

— Где тот бунтующий чародей, одежда на котором появлялась лишь на официальных приемах? – поддразнивал Фабиан. – Я тебя не узнаю.

Я взглянул на него с укором, пусть и знал, что он едва ли собирался меня задеть.

— Сиди дома, мерзляк, – тут же махнул рукой он. – Не нужно никуда возвращаться.

За окном защебетали птицы. Это стало неотъемлемой частью моего дня – я порядком привык просыпаться под их чарующие песни и иногда часами лежал, вслушиваясь в звуки природы и смотря в небо, где изредка появлялись фигуры Ниррити и ее подросших детишек. Виверна не забыла меня. Иногда она прилетала поздороваться и топтала мой виноград, но сколько бы я ее ни ругал, в следующий раз все повторялось. Я понимал почему – она не знала, что я пытаюсь ей втолковать. Больше мы не могли общаться без слов. Ее доброта – лишь призрак прошлого, награда за то, что и я когда-то был к ней добр. Впрочем, мне и этого оказалось достаточно. Какой еще винодел мог похвастаться дружбой с виверной?

Пришлось замедлиться. Перестать догонять собственную славу, драться за ненужные деньги, заставлять кого-то меня бояться. Отныне никому, кроме нескольких неравнодушных, не было до меня дела, и это странным образом успокаивало. Может, в старости я заскучаю по годам, когда у моих ног лежал целый мир, но сейчас там были только виноградники, погибающие из-за малейшей непогоды. Слишком много забот, чтобы успевать думать о прошлом.

Я дома. И наконец-то я понял, что это значит.