Книга В погоне за лунной альфой, страница 39 – Инесс Эшборн

Она похудела. Это она чувствовала по тому, как свободно висели на ней штаны, как выступали ключицы, как холодный бетонный пол давил на кости сквозь тонкие колени. Но камень внутри неё — тот самый, лунный — не ослабевал. Наоборот, чем голоднее становилось её тело, тем ярче горел камень. Будто он питался не едой, а чем-то другим. Отчаянием? Надеждой? Любовью? Сольми не знала.

Она продолжала медитировать каждый день. Иногда подолгу, пока охрана не начинала стучать в дверь, проверяя, жива ли она. Медитации стали её единственным способом не сойти с ума, не потерять себя в этом сером нигде.

Сегодня она ушла глубоко.

Горы Канвондо встретили её холодным ветром. Сольми стояла на вершине утёса, откуда открывался вид на бескрайнее море сосен — тёмных, почти чёрных в сумерках. Где-то там, далеко внизу, текла река, которую она знала с детства. Сольми прыгала в неё с моста, когда отец учил её плавать. Вода была ледяной даже в августе, но она не боялась. Рядом с отцом она ничего не боялась.

— Папа, — прошептала она в пустоту воспоминаний, — почему ты оставил меня?

Ответа не было. Только ветер шумел в кронах.

Она пошла по знакомой тропе — той самой, что вела к хижине. Ноги утопали в мягком мху, воздух пах смолой и сухой корой. Тропа вилась между валунами, поросшими лишайником, потом ныряла вниз, к ручью, где они с отцом ловили форель почти голыми руками.

— Смотри, Сольми, — говорил он, стоя по колено в ледяной воде. — Рука должна стать продолжением реки. Не борись с течением. Стань им.

Она не понимала тогда. Думала, он учит её рыбачить. Теперь, сидя в бетонной камере с серебряными цепями на шее, она поняла: он учил её выживать. Не бороться с обстоятельствами — становиться ими. Течь туда, куда нужно. Огибать камни, а не разбиваться о них.

Хижина появилась из тумана внезапно — старая, покосившаяся, с провалившейся крышей и выбитым окном. Сольми подошла к двери, толкнула её. Петли заскрипели, как живые.

Внутри было пусто. Печь остыла, диван сгнил, на столе — многолетний слой пыли. Но Сольми знала: секрет не на виду. Отец говорил: «Спрятать — значит положить туда, куда никто не додумается заглянуть. Даже ты, дочка. Особенно ты».

Она обошла хижину. Посмотрела под половицами — ничего. Заглянула в печное отверстие — пусто. Постучала по стенам — глухой звук, дерево везде одинаковое.

И тогда она вспомнила.

Отец любил загадки. Он часто говорил, что самый лучший тайник — тот, который у тебя перед глазами, но ты его не видишь, потому что привык смотреть мимо.

Сольми подняла голову. На потолке, в самом углу, там, куда не доставал свет из окна, висела старая люстра — кованая, ржавая, с одним уцелевшим плафоном. Сольми встала на стул (во сне он не провалился), дотянулась до люстры.

Плафон открутился легко. Внутри что-то блеснуло.

Ключ. Старый, бронзовый, с волчьей головой на конце.

Сольми сжала его в кулаке, и в этот момент медитация схлынула — резко, как волна, уходящая от берега. Она снова сидела на бетонном полу, в темноте, с цепями на шее и пустыми руками. Ключ исчез. Но она знала, что он существует. Где-то там, в реальной хижине, в горах Канвондо, он ждал её.

— Я вернусь за тобой, — прошептала она. — Клянусь.

В дверь загремели — охрана сменилась. Сольми услышала голоса, топот ног, лязг засова. Дверь открылась, и в камеру вошёл не охранник.