Книга Сказания о мононоке, страница 118 – Анастасия Гор

— Так женщин на кухне иди спроси! Или ты считаешь, самураи пуще баб болтают? Безмозглые ёкаи…

— Я не ёкай, – возмутилась Кёко и поправилась, понимая, что иначе в защиту Странника ей нечего будет сказать: – Мыне ёкаи. Мы оммёдзи.

— Это не даёт вам со Странником права устраивать общественные допросы в замке благородного господина. Пошла прочь, пока я тебя не выпорол!

— Ну и ну! Где твоё хвалёное благородство, добрый друг? Она же всего лишь ученица. Хороший ученик всегда делает то, что ему велено.

Кёко натянулась, как струна, вдруг оказавшись между двумя мужчинами – главой самурайского клана, всё время держащего руку на эфесе своего меча, и дзёдаем, позвякивание ключей на поясе которого, как и его шаги, Кёко от страха перед каро даже не расслышала. Олень-нэцкэ погладил её по руке, когда управитель уже наклонился, жестом привлекая Кёко к себе и отваживая от неё недовольного каро.

— Пойдём, девочка. Я сам расскажу тебе всё, что хочешь знать. Только сначала уйдём отсюда, чтобы достопочтенный господин Рицу не дышал на нас огнём, а то он всё ближе к тому, чтобы превратиться из змеи в дракона. Не окажем ему такой чести.

— Слышал, ты разбил свою старую нэцкэ. Жаль, искусная была вещица, – уколол в свою очередь тот, кивнув на его пояс. – На оленя поменял? Хм… Олень – благородное животное, не терпящее притворства и пустой манерности. Определённо не твой выбор.

Дзёдай ухмыльнулся, а каро двинулся назад к самураям. Только прежде глянул на Кёко не иначе, как с холодным выверенным призрением. Впрочем, на управителя он смотрел ничуть не более дружелюбно, и это натолкнуло Кёко на мысль, что он сам по себе такой человек. А такого человека пусть Странник лучше сам опрашивает. Не хватало ей ещё порки у публичного столба!

Поэтому Кёко охотно пошла за дзёдаем, пускай у неё и начинали побаливать уши от того, каким натянуто-высоким голосом он говорил и как был без конца вежлив и улыбался. Он завёл её в комнатку для чайных церемоний со словами, что как раз собирался перекусить, самолично заварил им обоим матчу и предложил Кёко булочки на пару, от которых Кёко любезно отказалась.

— Так мне о жертвах рассказать нужно? Хорошо, хорошо. Я одну из них даже сам обнаружил, так что помню всё в мельчайших подробностях, записывай! Итак, первым убили дзёдая… Ох, нет, не меня, конечно! Я о прошлом управителе. Меня взяли как раз на его место. Имени не помню, но знаю, что задушили его прямо в постели, и лицо жуткое у него было, с высунутым языком и глазами навыкате. А под ногтями…

«Занозы», – сделала пометку Кёко и принялась повторять про себя всё шёпотом, как она привыкла это делать, чтобы не забыть.

Словно скрёб ими половицы перед смертью. Никакого чужого присутствия в комнате не нашли. Второй жертвой стал писарь, который после того, как Шин Такэда ослеп, писал за него письма в сёгунат и отчёты. Был обнаружен во внешнем рве со вспоротым животом, кишки плавали вокруг. Почти та же самая участь и следующего писаря даймё постигла, вследствие чего пошёл слух, что эта должность проклята. С тех пор Рео Такэда пишет письма вместо брата сам.

Четвёртой жертвой стал провизор, принимающий припасы у торговцев, – его насмерть затоптал в конюшне конь. Пятой стала личная служанка госпожи Акане, которая также обычно топит господам бани по субботам: она зачем-то наелась ликорисов, которые вызвали у неё почти мгновенную кому, и заживо сварилась в горячей воде, свалившись в офуро. Шестой жертвой была та самая служанка, выдавившая себе глаза и сбросившаяся в колодец. Господин Рео после этого нанял глухого старика, чтобы носил даймё еду и топил бани (женщины теперь боятся).