Книга Сказания о ёкаях, страница 63 – Анастасия Гор

«Дрянная, поганая, испорченная девчонка! Такая же, как твоя госпожа!»

«Я не заслуживаю быть такой красивой…»

«Ты позоришь имя Такао-даю!»

Кёко не сразу поняла, что цукумогами ведёт её обратно в «Бэнтэн». В главном зале по-прежнему горело несколько десятков бирюзовых свечей, последних из ста, и остывали пиалы с горячим пряным саке на столиках. Никто к ним почему-то не прикасался. Никого в принципе на своих местах не было – все клиенты и работницы жались спинами к стенам, разошлись, освободив всё пространство до лестницы. Музыкальные инструменты валялись на сцене без футляров, а на полу остались брошенными закуски и перевёрнутые подносы. Тишина казалась вязкой, как рисовый отвар, ещё бы немного, и стала осязаемой. Кёко никак не могла найти взглядом Странника в толпе, загородившая её собой Аояги мешала обзору. Таю тоже нигде не было.

Зато была распушившаяся бесхвостая кошка, с шипением проскочившая у неё между ног, и скрюченная, плюющаяся кровью женщина, от которой она бежала.

— Паучья лихорадка! Это паучья лихорадка! – закричал кто-то.

Звон бьющейся посуды, вопли, беготня. Хрипящая госпожа Ёсино в своём полосатом халате осилила несколько ступеней, спустилась до середины лестницы, на которую все смотрели, и скатилась с неё кубарем, покрытая зловонными чёрными язвами с головы до ног.

Однажды Кёко видела, как Кагуя-химе исполняла кагура с полудня и до заката следующего дня, ибо накануне молодой принц – так прозвали в народе единственного наследника сёгуна и будущего правителя Идзанами – выздоровел от паучьей лихорадки, которой болел целый год.

«Не иначе как милость богов! – восклицали в храмах. – Значит, их нужно уважить», – и несли к алтарям сладкие угощения, бумажных журавликов и разноцветные фонари, в свете которых мико на всех восьми островах были обязаны веселить капризных, но добродетельных ками. Ведь среди заболевших только один из десяти выживал – девять же перерождались.

Мучительная смерть ждала тех, кто, проснувшись поутру, обнаруживал на своих руках ворсяные наросты, похожие на паучьи шерстинки. Кровь становилась густой, лоб – ледяным, а мокрота в лёгких и пот – липкими и тянущимися, как паутина, из-за чего даже простынь было невозможно отодрать от тела. Людей хоронили прямо в мирском, не переодевали и не закапывали, а сжигали за городской чертой. Так у дедушки Ёримасы умерло несколько малолетних братьев, а во всей Камиуре – больше пятисот человек.

К рождению Кёко повальная эпидемия утихла, но тлела в разных концах Идзанами, как угли после кострища. А спустя ещё несколько лет обернулась недугом столь же редким, сколь редко удавалось выловить на рыбалке вместо карпа слиток золота. Много иронии было в том, что именно туда, где золота больше всего, последние искры болезни и проникли. Их занесло в столичный дворец, и там они сожгли нескольких кугэ^[48], а затем и опалили сокровенное и любимое всеми дитя.

Тех, кто пережил лихорадку, можно было не только по пальцам пересчитать, но и легко узнать по алым радужкам глаз. Такими они становились уже при первых симптомах болезни и такими оставались до конца дней. Вместе с тем заживали, но не исчезали до конца безобразные шрамы, оставленные укусами этого ядовитого паука. Раньше Кёко могла только представить, насколько сильно ноют подобные язвы и как потрясают воображение своим уродством…