Книга Сказания о ёкаях, страница 53 – Анастасия Гор

— Ну что, кто-нибудь другой хочет рассказать свою историю? Или снова господину Страннику дадим слово? – громко спросил интеллигентного вида юноша, обхватив за талию примостившуюся у него на коленях ойран.

Хяку-моногатари кайданкай.

Кёко никогда не доводилось играть в «Сто страшных историй при ста свечах», ибо туда, где такое практиковали – чайные дома, идзакая, бордели, как «Бэнтэн», – она не ходила, да и любой оммёдзи, работая с призраками, рад был отдохнуть без них. Ёримаса про такие забавы говорил: «Тревожить заросли – только змей будить». Если мёртвые не умирали до конца и души их по-прежнему по земле блуждали, говорить о них было сродни тому, чтобы звать к себе. Проще говоря, нужно было быть глупым, чтобы дразнить духов, когда ты собственными глазами видел, что они и вправду есть. Кёко с детства была выучена такому осторожному к играм отношению и потому искренне удивилась, что Странник его, оказывается, не разделяет. Он носил защитные амулеты из яшмы, утирал слёзы рукавом, упокоив очередного мононоке, потому что пропускал через себя их боль; беззвучно, одними губами, читал молитвы за их покой… Но при этом легко трепал языком об их сломленных судьбах. До чего же он странный и противоречивый!

Такой играть в кайданкай мог бы сутками напролёт – историй о призраках у него отнюдь не сотня, а тысячи.

«Наверное, тяжело было бы убивать столько чудищ, сколько явилось бы за ним, расскажи он их все».

По легенде, за рассказчиком сотой истории непременно приходил ао-андон – воплощение ужаса. Потому никто никогда не доводил игру в кайданкай до конца – останавливались на девяносто девятой истории, а сотой свече давали догореть до утра.

Что-то, однако, подсказывало Кёко, что, когда в подобных играх участвует Странник, на добросовестное соблюдение правил можно не надеяться.

— Мы уже рассказали и выслушали тридцать пять историй… Не хотите ли вы на том остановиться? Или вы всерьёз намерены дойти до ста? – поёжилась дзёро, зажатая между уже изрядно опьяневшими сановниками в помятых сокутаях, и резко замолчала, вспомнив о Такао-даю. Так все работницы «Бэнтэн» на великую таю реагировали: вместо того чтобы бороться за внимание клиентов, они безраздельно уступали его ей – и право принимать какие-либо решения тоже.

— Я ведь только присоединилась, – обманчиво мягко произнесла таю. – Будет жалко не услышать ни одного рассказа. Тем более что, как я понимаю, господин Странник в них хорош.

Кёко с ним разделяло несколько юдзё и других гостей, и она, как подобает преданной синдзо, к нему не повернулась, на одну Такао лишь смотрела, даже если это было трудно, и тоска, и любопытство, и негодование сливались в одно желание – увидеть вблизи его лицо.

— Ох, я бы тоже хотел попробовать, но боюсь, что у меня не получится и вполовину так хорошо, как у господина Странника… – пробормотал один из сановников рангом помладше, в круглых очках, какие носили все, кому приходилось подолгу работать с отчётами.

— Господин Странник, ну давайте же! – снова подхватила Такао-даю, наклонившись к нему. Она не говорила, а щебетала, и от того, что тон этот елейный для учителя предназначался, горло Кёко невольно дёрнулось, будто она нечаянно проглотила спицу. – Тётушка Ёсино очень хвалила ваше красноречие, как талант, ниспосланный самими ками. Продемонстрируйте же его!