Книга На переломе веков, страница 83 – Алексей Фирсов

— Версаль, моя милая, сейчас помнит только кровь гильотины и сапоги новоиспеченных маршалов Наполеона, — прагматично заметила я, поправляя перчатку. — А тяжеловесность Шёнбрунна дает хотя бы иллюзию надежности. Хотя, боюсь, против французских пушек и она не устоит.

Мы повернули за угол аллеи, окаймленной мраморными статуями, и вдруг я инстинктивно замедлила шаг.

Навстречу нам, неспешно беседуя, шли двое мужчин. Оба были облачены в ослепительно белые мундиры австрийской армии, украшенные золотым шитьем и лентами орденов.

Одного из них я узнала мгновенно — это был князь Клеменс фон Меттерних. Его грация и хищная, уверенная походка выдавали его за версту.

Но мое внимание, как и взгляд моего внутреннего историка, было приковано к его собеседнику. Это был высокий, даже немного длинный, сутуловатый блондин. У него было абсолютно скучное, невыразительное лицо типичного бюрократа и вытянутый габсбургский подбородок. Но больше всего поражали его глаза — бесцветные, водянистые, совершенно «рыбьи» глаза человека, лишенного всякого воображения.

Император Франц II. Последний монарх Священной Римской империи и первый — Австрийской. Тот самый правитель, который ненавидел реформы, обожал копаться в министерских бумагах и которому вскоре предстояло отдать свою дочь, эрцгерцогиню Марию-Луизу, в жены своему главному врагу — корсиканскому выскочке Наполеону.

Увидев нас, мужчины прервали разговор. Мы с Амалией синхронно, с безупречной грацией опустились в глубокий, придворный реверанс, склонив головы.

— Ах, какая приятная встреча в этих осенних аллеях, — голос Меттерниха прозвучал как бархат. Он слегка поклонился, а затем, повернувшись к своему спутнику, произнес с безукоризненной почтительностью: — Ваше Величество, позвольте представить вам украшение нашего венского сезона. Графиня Анна Николаевна Воронцова и графиня Амалия Голицына. Гостьи из блистательного Санкт-Петербурга.

Император Франц остановился перед нами. Вблизи его взгляд казался еще более тусклым и лишенным искры, которую я так ясно помнила в глазах его дяди, Иосифа II.

— Очень рад, — произнес монарх скрипучим, лишенным всяких эмоций голосом. Он вежливо, но совершенно механически кивнул. — Надеюсь, вы находите Вену приятной для пребывания, графини? Как вам наши театры?

— Ваша столица превзошла все наши ожидания, Ваше Величество, — ответила я, выпрямляясь и встречая его взгляд с идеальной, холодной почтительностью. — Вена — это истинный оплот искусств и порядка в эти неспокойные времена.

— Порядок — это главное, — нравоучительно поднял палец в белой перчатке Франц, и в его рыбьих глазах мелькнуло подобие оживления. — Без порядка государство рушится. Скажите, графиня, как здоровье моего августейшего брата, Императора Александра Павловича? Доходят слухи, что петербургский климат нынче суров.

Я прекрасно поняла, что под «суровым климатом» австрийский монарх подразумевал политическое напряжение после расстрела герцога Энгиенского и разрыва с Францией.

— Государь Император Александр Павлович пребывает в превосходном здравии и непреклонной решимости, Ваше Величество, — мой ответ был выверен до миллиметра. — Россия всегда готова поддержать тех, кто стоит на страже законности в Европе.

Меттерних едва заметно, одобрительно приподнял уголок губ. Он оценил мой дипломатический пас.