Книга На переломе веков, страница 19 – Алексей Фирсов

Глава 10. Смоленские вести и сломанная кисть

В конце ноября, когда мы окончательно вернулись из Москвы в Петербург, зима уже начала вступать в свои полные права. Мой особняк на Миллионной вновь ожил, готовясь к новому светскому сезону.

В одно из таких морозных, ясных утр в двери моего кабинета негромко постучали. На пороге возник Владимир — мой личный камердинер и бессменный заведующий всей путевой логистикой. Спокойный, расторопный и надежный как швейцарский банк, этот молодой человек был для меня незаменим во время бесконечных переездов между Европой, Петербургом и рязанскими степями.

— Матушка Анна Николаевна, — Владимир почтительно поклонился. — К вам батюшка мой пожаловал. Прямиком из смоленского имения.

Я отложила перо и радостно поднялась навстречу гостю.

В кабинет тяжелым, основательным шагом вошел Архип Васильевич. Годы взяли свое: в его густой бороде и волосах щедро поселилась седина, а лицо избороздили глубокие морщины, но спина оставалась такой же прямой. Глядя на него, я в который раз поразилась, как причудливо тасует колоду генетика. В этом крепком, кряжистом человеке текла кровь моего покойного мужа. Архип был незаконнорожденным сыном графа Василия Петровича Воронцова от крепостной крестьянки Глафиры. Эту тайну знали лишь несколько человек на свете, и она связывала нас крепче любых официальных бумаг.

Архип остановился у стола и низко, в пояс, поклонился.

— Здравствуй, Архип. Как же я рада тебя видеть! — я искренне улыбнулась, указывая ему на кресло у камина. — Садись, в ногах правды нет. Как добрался по первому снегу? С какими вестями?

Он тяжело опустился на краешек кресла, покрутил в руках шапку, и я заметила, как потемнел его взгляд.

— С печальными вестями, матушка. Глафира преставилась, — тихо, глухим голосом произнес он. — Тихо ушла, во сне. Отболела свое.

Я замерла, чувствуя, как внутри кольнула грусть. Бывшая крепостная крестьянка, мать Архипа и женщина, которую когда-то любил великий граф Воронцов. Василий Петрович до самого конца заботился о ней, дал вольную, обеспечил безбедную жизнь в Смоленске. Ушла еще одна живая нить, связывавшая меня с прошлым.

— Царствие ей небесное, — я перекрестилась. — Я распоряжусь, чтобы в Казанском соборе отслужили панихиду. Она была светлым человеком.

— Век буду за вас Бога молить, Анна Николаевна, — Архип поднял на меня глаза, полные преданности. — Я ведь чего приехал... Матушки не стало, в Смоленске меня больше ничего не держит. Я, графиня, к вам прибыл. Дозвольте служить вам и дальше, как в Неаполе служил. Пока руки держат, а ноги ходят — я ваш верный пес. Володька мой, — он кивнул на дверь, за которой скрылся его сын, — парень хваткий, в дороге всё как по нотам устроит. А я при доме буду. Охрана, присмотр... сами знаете, время нынче неспокойное.

— Даже не проси, Архип. Я тебя и так никуда бы не отпустила, — тепло ответила я. — Ты мне не слуга. Ты моя семья. Дом на Миллионной в твоем полном распоряжении.

Я налила ему горячего чая с травами, чтобы он согрелся с дороги.

— А как Настасья? — спросила я, вспоминая нашу бойкую кухарку, с которой мы пережили столько тревожных дней в Италии. — И как Павел?

При упоминании младшего сына Архип вздрогнул. Его широкие плечи поникли, а большие, мозолистые руки сжались в кулаки.