Книга На переломе веков, страница 127 – Алексей Фирсов

Глава 73. Будуар Императрицы и неизбежность развода

Эхо бурной сцены в кабинете Бонапарта еще не успело утихнуть в парижских салонах, когда судьба сделала новый изящный виток. Спустя неделю после визита к разгневанному Императору в мой Сен-Жерменский особняк прибыл курьер в ливрее двора Императрицы.

На кремовой бумаге с золотым тиснением летящим женским почерком было выведено приглашение на приватный утренний прием к Жозефине Богарне.

На этот раз поездка в Тюильри ощущалась иначе. Мой дормез неспешно катил по залитым весенним солнцем набережным Сены. Я знала слабости супруги Наполеона: она обожала светские беседы, гадания, роскошь и отчаянно верила в приметы. В отличие от своего прагматичного мужа, Жозефина всю жизнь окружала себя предсказательницами вроде знаменитой мадемуазель Ленорман. Моя растущая репутация «провидицы Калиостро», помноженная на громкую славу благотворительницы, просто не могла не привлечь ее внимания.

Парадные покои Императрицы встретили меня не грохотом шпор и сухим запахом штабных карт, а сладковатым, густым ароматом мартиникской ванили, чайных розариев и дорогого мускуса.

Придворные фрейлины провели меня в личный будуар Жозефины. Это было царство утонченной женственности: драпировки из нежно-розового и золотистого шелка, изящная мебель красного дерева, заставленная фарфоровыми безделушками, и огромные кадки с экзотическими цветами, которые Жозефина так страстно коллекционировала для своей Мальмезоны.

Императрица поднялась навстречу, грациозно протянув мне руку. В свои сорок с небольшим лет она сохраняла невероятное, почти гипнотическое креольское очарование. Ее движения были плавными, улыбка — мягкой и располагающей, а в темных глазах светилась природная доброжелательность.

— Графиня Воронцова, я так рада наконец познакомиться с вами лично, — ее голос звучал певуче и ласково. — Присядьте здесь, рядом со мной.

Мы расположились на мягкой софе. Вышколенная горничная бесшумно подала нам крепкий горячий кофе в крошечных чашках из тончайшего севрского фарфора.

Сначала беседа текла по руслу привычного светского этикета. Жозефина с искренним любопытством расспрашивала меня о Петербурге и Вене:

— Скажите, Анна Николаевна, правда ли, что при русском дворе дамы носят бриллианты даже на утренних приемах? А зимние балы в Зимнем дворце действительно так великолепны, как о них рассказывают наши дипломаты? И что сейчас носят в Вене после этой ужасной войны?

Я обстоятельно и с улыбкой отвечала на ее вопросы, описывая тяжелые парчовые наряды петербургских фрейлин и блеск австрийских салонов. Но, внимательно наблюдая за своей собеседницей, я замечала то, что скрывалось за внешней светской непринужденностью.

В Жозефине росло напряжение. Ее тонкие пальцы, украшенные изумрудами, нервно поглаживали шелковые складки платья. В ее взгляде, когда она отрывалась от моей социальной болтовни, проскальзывала глубокая, затаенная тоска женщины, живущей на пороховой бочке. Она чувствовала, как стремительно растет мощь ее супруга, и с каждым его триумфом всё острее понимала свою главную уязвимость: она не могла дать Империи наследника.

Наконец, Императрица поставила чашку на столик и едва заметно кивнула своим фрейлинам. Дамы в шелковых платьях бесшумно покинули будуар, плотно притворив за собой двери. Мы остались совершенно одни.