Книга Пароход современности. Антология сатирической фантастики, страница 62 – Олег Дивов, Сергей Волков, Алексей Гравицкий, и др.

Твердые как щипцы пальцы сенсея ущипнули Голубчика за ягодицу, на которой еще не зажил след от плетки, и Голубчик невольно взвизгнул. Плохиш довольно захекал. А когда весь Совет устроился-таки за столом, за исключением Шута, который попытался свернуться клубочком на необъятных бедрах Примы, но откуда его согнала ручная болонка хозяйки, а также самого Голубчика, присевшего на корточки рядом с сенсеем, поводя головой в чересчур тугом ошейнике и наморднике, Плохиш наконец-то произнес трескучим голосом:

— Господа меритократы, у меня для вас пренеприятнейшее известие…

— К нам едет ревизор? – Жалейка блеснула знанием театрального репертуара, а мадам Дубленкина недовольно зыркнула на Рыбину, которая еле успела начертать на грифельной доске полагающуюся подсказку.

— Гоголь, да? – Мадам Дубленкина прочла подсказку, решив, что лучше поздно, чем никогда.

— Люблю я гоголь-моголь по утрам! – тонким голоском возопил Шут, в яростном сражении с кусачей болонкой все же отвоевав для себя кусочек правого бедра Примы.

Совесть молчал, пребывая в глубочайшей задумчивости о трагических судьбах русского народа, по тупости своей отказавшегося от немецкого ярма в пользу татарского ига, о чем и должен был быть очередной великий фильм великого режиссера, а потому Плохиш продолжил:

— Мне сегодня приснилась крыса, во-о-от такая. – Сенсей раздвинул руки, словно собираясь обнять необъятную Приму.

— Голубчик, – прохрипела Прима, как обычно бывало, когда после долгого молчания ей приходилось вновь настраивать голосовой органчик, и Голубчик даже вздрогнул, не сразу поняв, что Прима обращается вовсе не к нему: – Голубчик, а нельзя ли ближе к делу?

— Ближе к телу! – возопил Шут и ткнулся дурацким колпаком в напластования жировых складок хозяйки. Прима похлопала остроумца по попе. Болонка ревностно заворчала.

Совесть почесал сальные волосы и раздавил ногтями попавшуюся вошь. Невозможно думать о русском народе и не быть вшивым, немытым, паршивым.

— Ближе к делу? – Плохиш выдержал драматическую паузу и рубанул:

— У нас объявился МТА! Эм-Тэ-А!

— А-а-а-а! – тонким голоском остроумно передразнил шут. Болонка тявкнула.

Рыбина заскрипела мелом по грифельной доске, поднесла к глазам мадам Дубленкиной.

Мадам Дубленкина вздрогнула, поежилась, запахнула потуже шубу, словно на нее дохнули стужей.

— Никаких эм-тэ-а нет и быть не может, – пробурчала мадам Дубленкина, успокаивая саму себя. – Моя редакция их всех вот где держит. – Она вытянула из рукава шубы исхудалую, похожую на птичью лапу руку и стиснула костлявые пальцы с пожелтелыми ногтями, похожими на вороньи когти. – Я лич-но, понимаете – лич-но! – этим занимаюсь. Рыбонька, ты что-то об этом знаешь?

Рыбина помотала головой, моргнула снулыми глазами без ресниц и бровей.

— Эм-тэ-а, эм-тэ-а, – пробурчал, неистово почесываясь, Совесть. – Развели, понимаешь… Всяк себя бумагомаракой считает… Вот у нас, в кино, с этим… эта-а-а… проще… Ни одна вошь… – Совесть отловил очередное насекомое и прижал к ногтю. – Я давно говорил… эта-а-а… никаких книжек… одно это… или два… хе, ну, кино там, или сериал… Нет же, вот и крысы завелись…

Плохиш поморщился, ибо в этом вопросе с Совестью они не сходились категорически. Совесть неоднократно пытался протащить через Совет рекомендацию запретить чтение, а для начала отменить грамматику в школе, как и преподавание литературы. Жалейка с восхищением смотрела на Совесть – он снимал ее в очередном великом сериале про тяжелую судьбу жены репрессированного генерала, которую держал в своем подвальном гареме инфернальный Берия, и той лишь чудом удалось избежать гибели в чудовищной мясорубке, с помощью которой садист Лаврентий Палыч превращал надоевших пленниц в нежнейший фарш для хинкали.