Книга Великое расширение, страница 92 – Рэйчел Хэн

Как же она ненавидела тех, кто сотворил с ним это! От ан мо ничего другого и ждать не приходилось, но ведь и га-мены оказались не лучше. Придя к власти, они отстранились от профсоюзов, хотя именно благодаря профсоюзам и победили на выборах. Лидеров рабочего движения освободили из тюрем, но в партии им отвели роль самую низовую, едва ли не секретарскую. Дюйм за дюймом га-мены выдавливали из правящей верхушки представителей левого крыла. Дюйм за дюймом двигались они вверх, доказывая, что, несмотря на цвет кожи, они разве что самую малость лучше ан мо.

Начались разговоры о том, чтобы объединить остров с Малайской Федерацией и забрать у ан мо контроль над органами внутренней безопасности и армией. Полное самоуправление! Мердека! Однако когда ан мо в конце концов потеряли власть, малайское федеральное правительство оказалось настроено к левому крылу даже еще хуже. Начался новый виток политических репрессий, отчасти еще более жестоких. Одна угроза давала жизнь следующей, та порождала еще одну. Сыок Мэй устала от всего этого. Но, глядя на учителя Чи А, маленького, щуплого и все же не сломленного, Сыок Мэй думала: да в какое сравнение вообще может идти ее собственная усталость?

Зрители вошли в кинотеатр. Только когда в зале погас свет, Сыок Мэй решилась приблизиться к учителю и сесть за два места от него. Сыок Мэй была уверена, что слежки за ней нет, по пути сюда она выбрала долгий и мудреный маршрут, но наверняка никогда не знаешь. Учителя Чи А арестовывали уже несколько раз, и показываться с ним на людях опасно. Га-мены хватают оппозиционеров без разбору и церемоний, достаточно один-единственный раз встретиться с тем, кого считают революционером, – и жди ночного ареста и тюремного заключения, причем неизвестно, на какой срок.

Они ждали, когда начнется сеанс. Несмотря на то что в фильме играл популярный актер, зал был полупустой: телевизор и запрет на голливудские фильмы обескровили и местную киноиндустрию.

На экране появилась заставка, заплясали символы, название знаменитой киностудии и два изогнутых кинжала крест-накрест. В первой сцене на троне сидел султан, перед ним склонились придворные. Султана играл красивый мужчина с высокомерным лицом, аккуратными усиками и кустистыми бровями. Он обвел взглядом придворных. Зазвучала зловещая музыка, и придворные затрепетали. Что-то было не так, султан гневался.

— Мэй, – прошептал учитель Чи А, – у тебя все в порядке?

— Все хорошо, – ответила она, – мы действуем.

— Вы молодцы. Только молодежь способна все изменить.

Они обсудили последние акции, соратников, над которыми нависла угроза, арестованных и освободившихся. Сыок Мэй рассказывала, но без своего обычного пыла. В кои-то веки ей хотелось забыть о политике, об ан мо, га-менах и идеологических спорах и поговорить с учителем Чи А, как с близким родственником, каким он для нее всегда и был.

Султан на экране приказал стражнику убить лучшего друга, предавшего королевскую семью. Под гневные крики правителя Сыок Мэй призналась, что беременна.

— О! – тихо воскликнул учитель и надолго умолк.

Когда он обернулся, от выражения его лица внутри у нее что-то оборвалась.

— Не волнуйтесь, – быстро сказала она, – на моей деятельности это не скажется. Мы с Энь Соонем никуда не денемся.