Книга Великое расширение, страница 128 – Рэйчел Хэн

— Этот дом построил твой отец, – сказал Дядя, – он тогда был не старше тебя. Его отец-пропойца оставил их ни с чем, семья лишилась крова. Он и твоя Ма вас тут вырастили.

Он повел рукой вокруг, будто ожидая, что А Бооня это переубедит. Провисшая ротанговая крыша, потемневшая от грязи, деревянные стены, сквозь щели в которых пробивался свет закатного солнца, скромная, но дорогая их сердцу мебель. Ма захлестнула любовь к этому старому скрипучему дому, где она когда-то растила сыновей. Уехать отсюда – мыслимо ли это?

— Дом этот всем хорош, да, – сказал А Боонь. Он все еще тер левой ногой лодыжку правой. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. С таким звуком наметает к входной двери песок.

— После ужина поговорим, ладно? Сначала еда, а разговоры потом, – сказала Ма. – Ешь, сынок, а то остынет.

Гэк Хуаи встала зажечь светильники. Ветер за окном набирал силу. От земли поднимались тяжелые плотные испарения, в воздухе пахло дождем. В комнате повисло напряженное молчание.

Ма до сих пор отчаянно тосковала по мужу. Уж Па знал бы, как поступить. Он решил бы, переезжать им или нет, и его решение, неважно какое, было бы правильным. И Боонь успокоился бы. Дядя подчинился бы главе семьи. Вот только Па рядом нет. Ма положила всем добавки.

Молчание нарушил Хиа.

— Вообще-то, – медленно и осторожно начал он, – дом у нас разваливается. В потолке дырка такая, что ее уже не заделать, и после следующих муссонов придется всю крышу менять.

Дядя нахмурился и потер подбородок.

— Ерунда, – сказал он, – я поменяю.

— Говорят, новое жилье строят рядом с рынками и школами. Гэк Хуаи ходить далеко не придется, да и А Хуату будет легче добираться, когда малыш в школу пойдет.

— Так пускай здесь ходит, – сказал Дядя. – От нас школа совсем рядом.

Глядя на Ма, Гэк Хуаи робко кивнула, но все же тихо проговорила:

— А Хуату так лучше будет, да и своя комната у него появится. И туалет прямо в доме! Вы представьте только!

Ма перевела взгляд с невестки на Дядю. Тот смотрел на нее так, будто она держала в руках его счастье. Ма кольнула досада: с чего вдруг она должна выбирать между братом и сыном? Зачем они снова и снова вынуждают ее делать это?

Она обвела взглядом свой старый милый дом. Окно, которое уже толком не закрывается, темное пятно на полу возле стола – это она однажды, готовя ужин, уронила там светильник. Рассохшиеся шкафчики, где в глубине хранились вещи, принадлежавшие ее мужу: щербатая чашка, из которой он пил по утрам кофе, аккуратно сложенные брюки, которые уже двадцать лет никто не надевал, маленькая черно-белая фотография его матери.

Ма никому не рассказывала, но спустя неделю после своего исчезновения А Хуат являлся к ней. Она лежала в кровати и, не в силах уснуть от горя, плакала. А Хуат явился к ней молодым, в той же нарядной одежде, в которой много лет назад был на их свадьбе. Едва увидев его у изножья кровати, Ма поняла, что в живых его больше нет. Ее юный муж ничего не говорил, лишь смотрел на нее добрым, всепрощающим взглядом, в котором не было ни страха, ни боли – только сострадание. Она знала, что это ее он жалеет, ведь он ушел, а она осталась, запертая в плоть упрямого тела, которое не желало отпускать ее. Ее скорбь была тяжелой и холодной, будто бы кто-то бросил в ее нежные легкие песчинку и при каждом вдохе та причиняла ей боль. Ей не хотелось больше дышать, однако тело протестовало и требовало остаться.