Книга В полночь упадет звезда, страница 239 – Елизавета Дворецкая

Горыня стала рассказывать, как пришла к Амунду, как жила три года в Плеснецке, как потом была отправлена им к Брюнхильд. Верес слушал со все возрастающим изумлением.

— Так ты не в девках при ней, а в… отроках? – Он поднял брови, и его разноцветные глаза от удивления широко раскрылись. – Я слыхал, будто ты одна со всеми мужиками в Троеславле дралась и всех побила, да подумал, со страху им померещилось.

— В поляницах я, – Горыня слегка нахмурилась.

При Вересе она не хотела позволить, чтобы ее зачисляли «в отроки».

— Так лучше, – он дернул ртом, пытаясь улыбнуться. – А то где же видано, чтобы отроки были… такие…

Он выразительно окинул глазами ее грудь и бедра. Горыня подумала – и пихнула его локтем, так что он полетел спиной в траву, взметнув ноги в небо.

От костров донеслось довольное ржанье наблюдавших за ними Амундовых гридей.

— Эх… – Верес приподнялся и снова сел, но уже не так близко от нее. – А я было думал, – продолжал он, отряхиваясь от лесного сора, – может, ты надумаешь к ней воротиться. Да куда той избе против княжеских палат?

— К бабе Луче?

— Ну да. Старая она, одной тяжко…

Горыня вздохнула. О бабе Луче она сохранила теплую память, как о родной душе, да и мысль о том, чтобы обосноваться там, куда Верес нередко заглядывает в гости, соблазняла ее. Но… это было бы хорошо для той Горыни, которой она была три года назад.

— Не выйдет уж из меня зелейницы, – вздохнула она. – Привыкла я к Плеснецку… и ко мне там привыкли. Почти уже не таращатся, как на чудо. Князь ко мне милостив, ровно брат родной…

— От княжеской милости, конечно, уходить не годится… – согласился Верес и задумался, полулежа на траве.

Глядя на княжеский шатер, Горыня ощущала на себе его внимательный изучающий взгляд.

— А я ведь знал, что ты к князю плеснецкому ушла, – вдруг сказал он.

— Да ну? – изумленная Горыня обернулась к нему.

— Я был там, в Круглоселье вашем. То есть в Круглодолье. На другую зиму, через год.

— Зачем?

— Да узнать хотел, как ты, чудо лесное. Прижилась ли… там мне рассказали ваши, что в Плеснецк отослали тебя.

Горыня не ответила, смущенная и втайне обрадованная. Выходит, Верес тоже вспоминал о ней, даже беспокоился… Аж настолько, что отправился на чужую сторону.

Но, сделав это признание, главную его часть Верес от нее утаил. На другую зиму после их встречи, всерьез думая о новой женитьбе, он никак не мог выбрать невесту: любую, какую он мысленно примерял к этому месту, заслоняла дева-волот, встреченная в лесу, – могучая, как медведица, с ясным, простодушным взглядом голубых глаз, неутомимая в работе и приученная стесняться своей силы, угнетенная разлукой с привычной жизнью и так живо отвечающая на доброе отношение. Не так чтобы он ехал в Круглодолье, собираясь ее посватать… Но взглянуть еще раз, понять, есть ли в ней что-то особенное, кроме роста, или он блажью мается?

Теперь у него наконец появилось время присмотреться. И смотреть на Горыню было с каждым днем все приятнее, даже ее рост его уже не поражал, а умилял. Если бы эту радость не отравляло сомнение: а нынешней-то Горыне, сидящей возле князя и его невесты чуть ли не на правах названной сестры, охота ли глядеть на него, кузнеца боянецкого?

* * *

День за днем Амундова дружина продвигалась на запад. Вересу нужно было ехать с бужанами в одну сторону, причем почти до конца пути. Через половину Припяти, потом по Стыри до Луческа, откуда Вересу придется сворачивать на запад, а Амунду идти дальше на юг. Да везде вверх по течению – это дороги дней на двадцать. Горыня так радовалась этому, как будто каждый из этих дней обещал ей какие-то невиданные дары. Каждый раз появление возле нее Вереса все меняло – будто внутри нее самой от взгляда на его колдовские разноцветные глаза просыпалась некая сила, заливая душу радостью. Она как будто все время ждала от него чего-то; чего – она и сама не знала, но чего-то хорошего. Как будто он один умел открыть для нее ворота в какую-то новую жизнь, полную счастья.