Книга В полночь упадет звезда, страница 162 – Елизавета Дворецкая

— Выйдет ли? – дрожащим голосом ответила Брюнхильд. – Мы ведь его не знаем! Карл его видел… эта война… сказанье вышло складное, но как знать, что он за человек?

— Ты хочешь сперва его повидать? – спросил Олег, будто идя на уступку, но Брюнхильд чувствовала себя так, будто ловушка вот-вот захлопнется.

И никто ей не поможет – на лицах бояр было полное довольство ходом этой беседы и согласие с речью князя.

— Я… Постой… – Брюнхильд лихорадочно пыталась поймать некую мысль, мелькнувшую в голове, пока она слушала отца. – Рагнар… Рагнар должен поскорее окрепнуть, чтобы можно было свататься к Ульвхильд. Он прав – от любви к ней погибли уже два человека, и нельзя толкать его на столь опасную тропу… Позволь мне подумать, как нам устроить это дело, не вредя ничьей чести.

— Подумай, – Олег кивнул. – Я уверен, когда ты обдумаешь это дело, ты поймешь, что я прав. Сейчас Сверкер, пожалуй, и впрямь слишком юн, но лет через пять это будет зрелый муж, и никто не догадается, видя вас вместе, что он моложе тебя.

На этом разговор о сватовстве закончился, но люди расходились из гридницы с чувством, будто брак Брюнхильд и Сверкера почти решен. Все знали, что князь разбаловал младшую дочь, но знали и то, что он всегда поставит на своем. Известное дело, перед сватовством всякая девка упирается, причитает, умоляет отца с матерью не отдавать ее в чужие люди, а сама-то рада-радехонька…

* * *

Желание Олега видеть Брюнхильд замужем едва ли уступало ее собственному. Не хуже других она знала, что в ее годы не замужем только рабыни и увечные и что ее долгое девичество уже вот-вот начнет бросать тень на отцовский дом. Да и самой надоело – все хорошо в меру, и даже вольное и веселое житье под крылом у родни начало тяготить, как тяготила бы птенца скорлупа на спине, не дающая расправить крылья.

— Я хочу быть хозяйкой своего дома! – жаловалась Брюнхильд Горыне, когда они вдвоем или втроем с Бокошем ездили прогуляться над Днепром.

Дома среди родичей Брюнхильд о таком не говорила, не желая подталкивать их к поискам жениха. Горыня единственная знала, в чьем доме Брюнхильд желает себя видеть хозяйкой.

— Мне уже двадцать лет! – восклицала Олегова дочь; считая Горыню отпрыском великаньего племени, Брюнхильд почти верила, что той шесть сотен, а значит, эта откровенность не могла ее уронить. Впрочем, Горыня и правда была на пару лет старше. – А я все еще хожу с косой, подчиняюсь отцу, княгине, сестре, брату, зятю! Неужели я еще не нажила своего ума? Я все умею: знаю, как вести хозяйство, как готовить пиры, делать запасы на зиму для себя и для всего двора, выбирать скот для забоя, следить за челядью, и готовить, и лечить, и шить, и прясть, и ткать! Я могу быть хозяйкой медовой чаши^[43] не хуже любой княгини на свете! И сколько мне еще сидеть на ларях с моим приданым? Отец меня так сильно любит, но он мне не муж! У него уже есть жена! Я хочу, чтобы у меня был свой князь, а я была бы единственной госпожой его сердца, его дома и всей земли! Предлагать мне этого мальчишку – да это оскорбление! Я знаю, что такое настоящий мужчина!

— Никто не заставляет тебя сидеть, – утешала ее Горыня. – Ты знаешь, наш князь готов принять тебя в любой день. Нужно только придумать, как это устроить. Думаешь, твой отец не согласится на состязание женихов?