Книга Дражайший плут, страница 57 – Элизабет Хойт

Феба кивком головы велела горничной поставить поднос на низенький столик, затем подошла к кушетке, перед которой он стоял.

— Садитесь, выпьем чаю.

Он раскинулся в кресле напротив и, осмотревшись, нахмурился.

— Кушетка совсем выцвела. Позвольте, я куплю вам новую?

— Нет, — ответила Эва спокойно, но твердо.

В обращении с Нейпиром твердость была необходима, иначе завалит неожиданными — и зачастую странными — дарами.

Он обиженно развел руками.

— Что же… Продолжайте любоваться этим уродством.

Она наблюдала за ним, передавая чашку.

— Вы не в настроении.

Он вдруг одарил ее одной из своих искренних улыбок — мальчишеской, от уха до уха, с ямочками на обеих щеках — улыбкой, от которой щемило сердце, а ее в особенности.

— Неужели я замучил вас своими злыми шутками, моя дорогая Эва? Умоляю, простите меня.

Она сделала глоток чаю.

— Хорошо, но только если вы расскажете, что вас беспокоит.

Он поставил свою трость-меч сбоку от кресла.

— Мои механизмы и труды уже должны вовсю приносить чудесные спелые плоды, а ничего и нет.

— Иногда я думаю, что для вас же было бы лучше, если бы не все делалось по-вашему, — воскликнула она весело.

— Правда? — Он бросил на нее мрачный взгляд. — Но, дорогая, меня это просто приводит в бешенство. А вы знаете, каков я в гневе.

Она отвела взгляд. Ее бил озноб, хотя в комнате было тепло. Валентайн мог изображать кого угодно: денди или недотепу, если ему было угодно, — однако те, кто недооценивал герцога вследствие его манер, весьма рисковали. И потом весьма сожалели.

— Это из-за того одолжения, которое я вам сделала? — осторожно поинтересовалась она.

— Возможно. — Он резко придвинулся к столу и схватил бисквитное пирожное. — Шестеренки стучат, колесики крутятся, часики тикают. Однажды, моя дорогая Эва, я буду править этим городом… нет, этим самым островом. И попомните мои слова — не найдется в мире правителя мудрее!

С этими словами он сунул пирожное в рот и улыбнулся.

Кому-нибудь могло бы показаться, что у него смешной вид — с крошками апельсиновой глазури в уголках рта — и что он строит воздушные замки. Но Эва-то знала, потому что видела истинную силу воли герцога Монтгомери. И от этого видения едва уцелела.

Назавтра, с утра пораньше, Феба кралась коридорами Уэйкфилд-хауса. Проходя мимо гостиной, слышала, как горничная выметала золу из камина, но за этим исключением поблизости не было ни души. Что ей и было нужно.

Днем от нее ни на шаг не отходила охрана, приставленная Максимусом, а ей всего лишь хотелось улучить момент побыть одной. Наедине с собой она чувствовала себя свободной, как когда-то.

Вспомнив, что стремление к свободе стоило ей Тревельона, она остановилась. Не лучше ли теперь, когда полностью ослепла, ей научиться принимать свою несвободу — свою клетку? Вероятно, она по глупости отказывалась принимать простой факт: слепота накладывает на человека определенные ограничения, — но сейчас уже почти смирилась. Ничего не поделаешь — она вынуждена на кого-то полагаться, выбирая себе наряды или пытаясь сориентироваться в незнакомой обстановке. Ей требуется помощь, чтобы отыскать еду на столе и не ткнуться пальцами в чью-нибудь тарелку. Она больше не может читать сама, не видит игру актеров на сцене театра, не может любоваться живописью, а только слышит восторженные отклики.