Книга Девушка с характером, страница 111 – Анне Якобс

— Ее… ее раздавило?

Хунцингер стоял перед директором, опустив голову, словно побитый пес. При этом было очевидно, что не он виноват в случившемся.

— Мы старались остановить каретку, – доложил он. – Но девочка уже застряла. Тогда я перерезал приводной ремень.

— То есть станок неисправен?

Хунцингер кивнул, сознавая вину. Ему лучше других было известно, что на фабрике задержка с поставками. Теперь встала еще одна машина…

Пауль выскочил в приемную:

— Зовите врача.

— Сию минуту, господин Мельцер… Вызвать врача, господин директор? – раздражаясь и заикаясь, спросил Хунцингер.

— Звоните медицинскому советнику Грайнеру! – скомандовал Пауль. – Шевелитесь. Чего ждете?

Секретарь беспомощно смотрела на всемогущего директора, вышедшего из бюро.

— Да делайте уже, что говорит мой сын! – проворчал Иоганн Мельцер.

— Конечно… Сейчас…

Пауль с отцом накинули пальто и побежали вслед за Хунцингером в прядильную. Первое, на что обратил внимание Пауль в прядильном зале, был адский шум от работающих машин, которые, несмотря на аварию, не остановили. Следующим впечатлением был полумрак, царивший в помещении: вероятно, из экономии не включали свет и довольствовались тусклым зимним солнцем. Но косые лучи едва освещали зал, к тому же окна шедовой кровли выходили на север.

— Где?

— Там, господин директор.

— Скажите людям, чтобы работали, а не таращились сюда.

— Будет сделано, господин директор.

Пауль и сам был взволнован, но успел заметить, что отец побелел как полотно. Интересно, он думал об испорченном станке или о покалеченной работнице? Вероятно, о том, и о другом.

Двое работников – прядильщик и главный съемщик – беспомощно стояли возле неподвижного станка, каретка застыла на полпути. Пострадавшая лежала на полу между кареткой и машиной. Вокруг тела, принявшего неестественную позу, была видна кровь, рядом с девушкой сидела другая молодая работница и пыталась носовым платком остановить кровотечение.

— О, господи, – вырвалось у Иоганна Мельцера при виде крови.

Ему пришлось опереться на машину, дышал он с трудом. Пауль, напротив, присел возле девушки, нашел пульс. Пульс был слабым, еле прощупывался. Из глубокой раны на правом предплечье сочилась кровь, платок сидевшей рядом девушки весь был ею пропитан.

— Дайте вашу косынку. Живо. Нужно перевязать, иначе она истечет кровью.

Работница вытерла руки о фартук и аккуратно сняла с головы платок.

— Не беспокойтесь, вам его заменят. Держите ее руку. Вот так хорошо. Мне нужна щепочка или что-то такое…

Пауль залез в карман пиджака и нащупал там карандаш, вставил его в петлю и туго закрутил.

— Она только хотела быстренько присучить нить, – заикаясь, пробормотала работница. – Вот и застряла и больше уже не выбралась. Придавило ее, и руки, и плечи. Я услышала, как она закричала. Хоть и шумно, а я все равно услышала. А ее лицо я в жизни его не забуду. Глаза вылезли, рот широко открыт… Дева Мария, помилуй, помоги нам, грешным, в смертный час.

— И сколько ей лет?

Пауль осторожно сдвинул головной платок со лба лежащей без сознания девушки. Его охватила ярость. Перед ним лежал, по сути, ребенок одиннадцати-двенадцати лет. Почему родители отправили ее не в школу, а на фабрику? И почему на фабрике отца нанимают детей? На публику у них и социальные учреждения, и детские сады, и квартиры, даже баня и библиотека…