Книга Отречение, страница 144 – Алиса Клима

— Вы напрасно корите себя, – произнес Пруст тихо, чувствуя к Ларионову крайнюю симпатию. – Вы поступили милосердно, стараясь помочь людям в лагерях своим предложением. Ваше звание со временем откроет вам больше дверей для защиты справедливости. Горе-бунтари, декабристы и иже с ними гнили в ссылках и складывали головы. Российская власть часто была жестокой. Здесь необходимо действовать рационально, и тут вы были правы…

— Что поступил как оппортунист? – не выдержал Ларионов.

— Нет, – серьезно сказал Пруст, – что поступили как благоразумный человек, понимая, что принесете больше пользы людям в живом виде, чем в мертвом. Rebus in angustis facile est contemnere vitam, Fortiter ille facit, qui miser esse potest ^[59]. Ваши мотивы не были эгоистичны.

— Но выглядит все именно так. Поехал, чтобы удовлетворить карьерные амбиции.

Пруст скрестил руки на груди и посмотрел на Ларионова поверх очков.

— Мой дорогой Григорий Александрович, – протянул он, и глаза его немного повеселели, – что же вас больше заботит: истина или то, что о вас подумает небезызвестная особа?

Ларионов вспыхнул и сконфузился от неожиданной откровенности доктора Пруста и внимания к его личной жизни.

— По правде сказать, и то и другое, поскольку ее мнение всегда отражает истину для меня, – сказал он в сердцах.

— А вы сами как склонны считать?

Ларионов задумался.

— Я уверен, что протест ничего не дал бы, – сказал он сухо. – Меня закрыли бы, пытали, затем расстреляли или, в лучшем случае, сослали на двадцать лет в Воркуту. Таких историй сотни тысяч. Я видел переполненные поезда… Как известно, закрывали и расстреливали «ни за что», и в моем лагере таких хватает. Так что говорить об открытом протесте? Но, может, так было бы лучше? Вернее, справедливее?

— Для кого? – Пруст печально покачал головой. – Я думаю, что вам следует с холодной головой подходить ко всем важным решениям, хотя русские люди этого не умеют. – Он засмеялся добрым смехом. – На холодную голову русские только убивают друг друга, а все остальное делают в пылу!

Ларионов вздохнул, чувствуя внутри согласие с доктором Прустом. Он сам ощущал в себе эту неуправляемость, когда был взбудоражен, когда были задеты его чувства. Именно в этом состоянии он натворил больше всего ошибок.

— Мне надо многое успеть, пока я еще здесь, – произнес наконец Ларионов задумчиво после некоторого молчания.

Пруст монотонно кивал, видя уже симптомы исцеления этой русской болезни, которую, по его мнению, так точно описал Пушкин и имя которой – хандра. А Кузьмич называл это состояние «раздрызг», так как Пушкина он не читал.

— И что вы намерены делать дальше? – спросил Пруст, потягивая коньяк.

— Видимо, для начала побриться, – улыбнулся с некоторой грустью Ларионов.

— В вас есть доля рационализма, – довольно улыбнулся ему в ответ Пруст. – Надеюсь, с годами вы ее приумножите во благо себе и тем, кто вам дорог. Страна нуждается в благородных людях. И я это говорю без малейшего преувеличения или желания польстить, – поспешил добавить доктор. – Видите ли, милейший Григорий Александрович, борьба не всегда очевидна, как и ее результаты. Но то, что вы не испытываете ни презрения, ни ненависти к своим заключенным, для меня уже своего рода победа над несправедливостью.