Книга Вера, страница 77 – Алиса Клима

Туманов махнул рукой, не оборачиваясь, словно обещая Ларионову, но не одобряя его. Ларионов долго провожал взглядом удаляющуюся круглую фигуру Туманова, покачивавшегося в седле.

Анисья прибежала в избу Ларионова сразу, как он вернулся. Федосья сказала ей, что он не велел ее пускать, пока не позовет сам. Ларионов слышал, как ругалась на Федосью Анисья, но Федосья знала в редьке вкус и хозяина никогда не подводила.

Ларионов сидел за столом, потирая лицо. Дело было сделано. Он чувствовал себя гадко и не мог встретиться с Анисьей, чтобы слушать сначала ее жалобы и упреки, а потом и признания в любви. Ночью он возьмет ее к себе, но не сейчас.

Федосья заглянула к нему.

— Александрову отправила в баню. Опосля в ШИЗО? – спросила она вкрадчиво.

Ларионов устало кивнул.

* * *

Александрова вошла в баню. В предбаннике был разоренный стол. Она почувствовала, как закружилась голова от тепла и запаха еды и спиртного. Она уже много месяцев не чувствовала вкуса нормальной еды, а иногда и вообще никакой. Еще стало так вкусно, до сведения в скулах, от запаха банного мыла! В этом запахе так много было уюта и покоя дома. А запах пота она не услышала. Этот был ей знаком как раз хорошо. Дурно пахнущие, немытые месяцами тела были везде – в тюрьмах, в вагонах, в бараках. Ее тело также было много месяцев немыто целиком и, должно быть, источало ужасный запах. Но она давно забыла про уход за собой. Не заметила она и запаха разврата.

Она вдыхала ароматы разогретого, влажного дерева и веников вперемешку с чаем на травах. Вокруг было столько недоеденных харчей – и хлеб, и мясо, и разные едва тронутые закуски.

В баню забежала Валька с ведрами, метлой и тряпкой.

— Вот, убирай, – подмигнула она. – Да не робей! Ты что захолонулась? Ешь быстрее. Только не переборщи, а то с голодухи напрешься и помрешь с несварения! – Валька быстро скрылась за дверьми.

Александрова стояла перед столом, покачиваясь от слабости. Ей страстно хотелось съесть окорок, проглотить целиком, не пережевывая, кусок. Она села на край скамьи и закрыла лицо руками. Перед глазами ее возникали лица палачей, через которых она прошла, лица ее близких, умученных ими в подвалах, убитых выстрелом в затылок на каких-то грязных пустырях, трусливо и подло. Она думала, как они пытали и убивали людей, а потом жрали и лапали баб вот в таких банях, смеялись и пили за здоровье таких же палачей, заглушая запах крови «Тройным одеколоном», а голос совести – спиртом.

Внезапно она вскочила и одним махом собрала скатерть по углам и свернула весь стол вместе с бокалами и тарелками в узел. Она долго стояла над узлом, запыхавшись, и плакала от горя по убитым близким, по тем, кто лишился ее, по своему разоренному дому, и еще она плакала о том, в чем не могла себе сейчас признаться, – так страшно было это знание.

Нет! Это было предательство! Общее предательство, большое и неискупимое. Предательством была ознаменована вся ее жизнь! Как же можно было все это теперь переварить, как можно было в этом жить, чтобы не лопнуло сердце…

Потом Александрова взяла веник и пошла в парную. Там стоял еще приятный утихомиренный жар. Она вздрогнула от тепла и аромата. Сама не зная, что делает, она забралась на полку ближе к печи и прижалась к каменному дымоходу, вытерев потекший нос грязным подолом своего летнего платьица. Она вспоминала загородный дом друзей семьи, где они весело парились и пили чай еще совсем недавно, и где было столько света, и тепла, и любви. Рядом с ней лежало надкусанное яблоко Туманова с уже потемневшей мякотью.