Книга Перстенёк с бирюзой, страница 107 – Лариса Шубникова

— Что ты, золотая? Скажи, все для тебя сделаю, – прикрыл ладонью белые пальцы боярыни. – Кого боишься?

— Иля, – отступила на шаг, опомнившись, – боярин Вадим возвращается.

— Слыхал. Весть отрадная, – Илья шагнул за тёткой. – Чего ж ты в печали?

— Как и сказать не ведаю... – Ульяна хотела отойти, да не смогла отчего-то. – Узнаешь, так и говорить со мной не захочешь.

— Уля, за что ж ты меня так? – брови свел печально. – Хоть раз подвел я? Что б не сотворила, рядом с тобой встану, ото всех укрою. Скажи, золотая.

— Иля... – повернулась идти, да опомнилась. – Да что ж я за хозяйка-то такая? Аня, где ты? Квасу подай брярину! – засуетилась, бросилась к крыльцу, потом вернулась, затем наново шагнула к дому.

— Стой, постой ты, – Илья ухватил крепенько за плечи и к себе повернул. – Не поймать тебя. Уля, не мечись, ступай со мной, – взял за руку и потянула в дальний угол подворья, аккурат к лавке, которая затесалась меж сарайками.

— Сядь, продышись, – усадил тётку и устроился рядом, едва не касаясь плечом ее плеча. – Говори, золотая, вместе беду твою понесём.

Ульяна вздохнула раз, другой, глянула на боярина и застыла. Молчала, глупая, любовалась, на краткий миг позабыла обо всем.

— Ульяна, не гляди ты так, – просил Илья, смотрел горячо. – Пожалей....

— Вернется Норов, выгонит меня, – сказала, как в омут прыгнула. – Я Настасью отправила в княжье городище, от него схоронила. И ни слова ему об том не сказала.

Боярин брови свел, задумался, но не смолчал:

— Выгонит, за тобой пойду, если дозволишь. Не дозволишь, все одно пойду. А что до Настасьи, так могу привезти ее. Иль ты о другом о чем? Расскажи, золотая.

Ульяна вскочила с лавки, постояла малый миг, снова уселась и рассказала. Ничего не утаила: ни Вадимовой любви, ни Настасьиной. Ни того, что знала о Норове, ни того, как порешила оправить боярышню подалее. Говорила-то долго, слезами умывалась, но вскоре слова закончились и умолкла тётка, поникла на лавке.

Сидела ни жива, ни мертва, слушала как дышит Илья, и молчание его принимала наказанием, ни много, ни мало.

— Сотворила, тут не поспорю, – боярин пригладил бороду. – Но беды в том не вижу. Ты, Уля, и правая, и неправая. Настёнку жаль, тоскует, плачет не иначе. А вот о Норове ты напрасно. Не ведаю, что там услыхала боярышня наша, но в то не верю. Я Вадима знаю не так, чтоб хорошо, но сколь знакомство водим, ни разу дурного он не содеял. Оно понятно, о таких делах мало кто ведает, все больше тишком творят. Но Вадька не из тех, кто по углам прячется. Был бы ходок, так и не скрывал бы. При власти он, бо ярый, ему стыдиться нечего. Слово его и дело завсегда главные. Разумеешь? Ты сколь сплетен о нем слыхала? Вот то-то же, ничего. Пусто. Бегал бы за юбками, так бабы местные уж вовсю трещали. Хоть у колодезя, хоть на лавках у ворот.

— Да что ты, Иля! – тётка затрепыхалась. – Кто ж о Норове болтать станет?!

— Угу, – боярин спрятал улыбку в усах. – Ты это Ольге Харальдовой расскажи. Она, пожалуй, язык-то прикусит.

Ульяна улыбнулась нехотя, зная натуру лучницы, какая в тяжкие для Порубежного дни стала ее ближницей, крепкой опорой и едва не подругой.

— Иля, я не за себя боюсь, за Настю... – тётка наново опечалилась. – Весточки шлет добрые, да все чудится мне ее печаль. Я бы поехала за ней, так слово дала Вадиму... Иля, что делать? Что сказать ему, когда домой вернется? Пишет, что ввечеру будет.