Книга Перстенёк с бирюзой, страница 104 – Лариса Шубникова

Долгонько еще молчали, но потом тётка очнулась:

— Как порешила, так и сделаешь. Езжай к Иллариону. Вскоре сотня уйдет из Порубежного, так до того времени ты молчи. Любит он тебя, не любит, то нам теперь уж неведомо. Но коли тобой дышит, так в бою должон смелым быть и о другом не мыслить. Люди под ним ходят, судьбы многие в его руках, не можем мы так народец наказать. Пусть не ведает, что оставила ты его. Уедет, так и ты поезжай. Помогу.

— Ехать? – Настя вздрогнула, продернулась холодком тоскливым.

— Любит, вернет тебя. Не любит, так все и останется. Я ни слова ему не скажу, да маслица в огонь подолью. Вернется с рати, скажу, что не люб тебе, что уехала ты подале от свадьбы проклятой. Тем и накажу его, кобелину, за все наши с тобой слезы и за всех девок порченых. А ты езжай, размысли вдалеке. Может, не так и любишь его, как кажется. С глаз долой, из сердца вон.

— Как дни эти вытерпеть? Как? – Настя глаза прикрыла.

— Сама на себя беду взвалила, терпи теперь, – тётка сердилась. – Дура ты, Настасья. И я с тобой дурой делаюсь.

Не успела вымолвить, как грянул набат: крепостной колокол вдарил громко, оглушил.

— Батюшки! – тётка метнулась к дверям. – Что стряслось?!

В сени уж вбежал Бориска Сумятин, на ходу прокричал:

— Ворог полез, наскочил через засеку, пошел на дальнюю заставу! Опередил нас! – и бросился в гридню к Норову. Выскочил вборзе обратно и метнулся на подворье.

Тётка замерла, потом обернулась к Насте и взглядом напугала темным:

— Видно, судьба. Нынче сотня уйдет, а ты завтра собирайся. Теперь многие дочерей из крепости отправят, и ты с ними уйдешь. Чай, обоз соберут скоро.

А Насте беда! Затрепыхалась, услыхав тревожный бой колокола, испугалась за Вадима, заплакала, не желая отпускать на смерть любого!

— Господи, только бы живым вернулся! – вскрикнула и бросилась в сени, оставив тётку стоять в изумлении.

Бежала к гридне, в дверях столкнулась с Вадимом: в бронях уж был, при опояске и мечах.

— Настя, – подхватил боярышню, прижал к себе, – любая, не бойся ничего. Крепость тебя сбережет, никто сюда не войдет. Дождись меня.

— Вадим, – шептала, обнимая, – живым вернись, – выдохнула будто и прижалась губами к его губам.

Целовала в последний раз, весь огонь свой отдала, всю любовь вложила. Цеплялась, дурочка, за крепкие плечи, за шею, отпустить не могла, но уж чуяла, как тоска подкатывает, укутывает сизой своей горечью.

— Вернусь, – Норов не без труда отоврался от Насти, дышал тяжело. – Теперь мне все нипочем, слышишь? Вернусь, – ухватил за боярышню за руку и стянул с пальца перстенёк с бирюзой. – Чтобы о тебе вспоминать. Не отдам, пока женой мне не станешь.

— Как скажешь, – голову опустила: повисли вдоль щек кудри шелковые, печально звякнули долгие блескучие навеси.

Настя отступила от него, дала дорогу, а он ушел, на пороге только и обернулся, ожег взглядом и улыбкой одарил отрадной. Потом ступил на приступки и отправился на подворье, где уж метались ратные, работные бегали, коней выводили.

Боярышня так и стояла в сенях, глядела на отсветы огня, какого принесли работные, все поверить не могла, что видит Норова в последний раз. Но и молилась Господу, чтобы сберег его, не оставил в беде, не дал погибнуть, отвел беду, избавил от ран.

Позже хлопотали с тёткой едва не до рассвета: ходили по улицам, народец перекликали. В крепости остались два десятка воев под рукой Ильи, да Ольгин бабий отрядец. Ульяна унимала жен, отпустивших так поспешно мужей, увещевала, успокаивала. Настя за спиной стояла и силилась помочь тётке, но свое горе едва удерживала, потому и молчала и не искала ласковых слов для порубежненских баб.